Современная электронная библиотека ModernLib.Ru

Мемуары [Лабиринт]

ModernLib.Ru / Биографии и мемуары / Шелленберг Вальтер / Мемуары [Лабиринт] - Чтение (стр. 1)
Автор: Шелленберг Вальтер
Жанры: Биографии и мемуары,
Военная проза

 

 


Вальтер Шелленберг

Мемуары

(Лабиринт)

***

Предлагаемый читателю перевод воспоминаний руководителя зарубежной разведки нацистской Германии Вальтера Шелленберга сделан по книге «Мемуары», выпущенной в 1959 году западногерманским издательством «Ферлаг фюр политик унд виртшафт» в Кельне. Это было первое издание на языке оригинала.

Судьба литературного «наследия» шефа нацистской политической разведки запутана, пожалуй, не менее, чем судьба самого автора.

Первоначально идея опубликовать записки Шелленберга родилась у швейцарского издателя Альфреда Шерца в Берне. Издатель последнего, немецкого, издания «Мемуаров», Гита Петерсен вспоминает, что летом 1951 г. ей вместе с молодым немецким журналистом Клаусом Харпрехтом было предложено принять участие в подготовке мемуаров Шелленберга к печати. Но смерть Шелленберга в марте 1952 г. прервала начатую работу. Через мюнхенское издательство «Квик» рукописи Шелленберга, как пишет Г. Петерсен, попали в Англию, где были переведены и вышли в 1956 году под названием «Мемуары Шелленберга» (The Schellenberg Memoirs) в издательстве Andre-Deutsch Verlag. Аллен Буллок в своем предисловии к английскому переводу «Мемуаров» Шелленберга (переводчик Луис Хаген), познакомил читателей с предысторией издания мемуаров.

Шелленберг, как пишет Аллен Буллок, после освобождения из тюрьмы поселился в Швейцарии и в июне 1951 года заключил контракт с бернским издательством А. Шерца на издание своих воспоминаний. Вскоре он был вынужден переселиться в Италию, в маленький городок Палланцу, расположенный на берегу озера Лаго-Маджоре. Перед Клаусом Харпрехтом, привлеченным швейцарским издателем к подготовке рукописи в печать, ставилась задача привести ее в надлежащий порядок. Кроме того, он должен был «выстроить» единую линию повествования, корректируя «ошибки памяти», встречающиеся у автора.

После смерти В. Шелленберга его жена вернулась в Германию, захватив с собой рукописи мемуаров. В Дюссельдорфе она встретилась с Вестом, бывшим сослуживцем мужа. По его совету жена Шелленберга отказалась от идеи опубликовать мемуары в Швейцарии и решила передать их немецкому издательству.

Объявление о выходе в свет мемуаров без указания имени автора появилось в западногерманском журнале «Квик» за подписью вымышленного лица, таинственного «полковника Зет». Причины такой скрытности не совсем ясны, замечает А. Буллок. Возможно, издатели «Квика» полагали, что швейцарское издательство А. Шерца располагает какими-то правами на рукопись, или жена Шелленберга не захотела раскрывать авторство своего мужа, опасаясь мести его политических противников. В конце концов полный текст неопубликованных рукописей был куплен у мюнхенского издательства «Квик» английским издателем Андре Дейчем.

Рукопись, доставленная в Лондон, находилась в полном беспорядке. Издательство А. Дейча проверило часть записок, показав их компаньону А. Шерца Говертсу, который познакомился с Шелленбергом и его женой еще в 1950 году. После этого А. Дейч пригласил К. Харпрехта в Англию для просмотра рукописей. Немецкий журналист тщательно изучил их и пришел к выводу, что перед ним подлинные записки В. Шелленберга.

А. Буллок признает, что английское издание 1956 года не является аутентичным переводом текста В. Шелленберга, подвергшегося значительной редакторской правке, видоизменениям и сокращениям. От последнего немецкого издания 1959 года английский вариант отличается, главным образом, тем, что он короче, — материал в нем разбит на 38 глав, тогда как в немецком издании их 41. В английском издании, в частности, нет отдельной главы о Канарисе, главы о связях политической разведки с имперскими ведомствами и учреждениями, а также главы о работе немецкой разведки в Испании и Португалии. В отличие от немецкого издания, в английском варианте в отдельную главу выделено сообщение о полете Гесса в Англию, а также об организации шпионской сети в Скандинавии. Различается и организация материала внутри глав, сами главы носят в большинстве случаев различные названия, что свидетельствует о том, что сам Шелленберг не давал им названия, и разбивка мемуаров по главам — дело рук редакторов, в данном случае различных редакций, английской и немецкой, в результате чего и возникли разночтения.

Вслед за английским появилось американское издание записок Шелленберга, выпущенное издательством Харпер энд Бразерс (Harper and Brothers). В 1957 году вышел французский перевод воспоминаний, сделанный, по всей вероятности, с английского, в силу чего он изобилует неточностями и всевозможными редакторскими «вольностями». Книга, вышедшая во Франции, была снабжена подзаголовком, явно рассчитанным на привлечение внимания широкой публики — «Говорит шеф нацистской контрразведки». (Walter Schellenberg. La chef du contre espionnage nazi parle; Rene Julliard, Paris, 1957).

Лишь в 1958 году рукописи Шелленберга вновь оказались в Германии и попали в руки той же Г. Петерсен. Она обнаружила, что из материалов исчезли отдельные страницы, где говорится о попытках Шелленберга организовать компромиссный мир с Западом, а также документ, известный под названием «Меморандум Троза» — отчет, составленный Шелленбергом в шведском городе Троза в 1945 году, о мерах, предпринятых им с целью заключения сепаратного мира. В силу этого издатель была вынуждена при подготовке к печати пяти последних глав воспоминаний опираться на английский перевод, который, по ее свидетельству, в основных чертах близок к немецкому подлиннику.

Немецкое издание мемуаров Шелленберга, по которому сделан наш перевод, является не только самым точным, но и самым полным (если не считать утраченных и не обнаруженных до сих пор материалов «Меморандума Троза»). Оно подготовлено на основе тщательного изучения и сопоставления всех набросков и отрывков, написанных Шелленбергом, а также снабжено приложением, содержащим ряд секретных документов третьего рейха и переписку некоторых действующих лиц воспоминаний — графа Бернадотта, фон Папена и других. Все это позволяет сделать вывод, что настоящий русский перевод является наиболее аутентичным, отражающим все характерные особенности оригинала.

Читатель должен учитывать специфику переведенной книги. Это — мемуары, самый субъективный исторический жанр. Повествование о прошлом, в центре которого находится сам рассказчик, не может не отражать прежде всего его личных симпатий и антипатий, его взглядов, изменившихся под влиянием новых условий, его намерений, продиктованных в немалой степени конъюнктурными соображениями современности. Именно в таком духе, в такой манере написаны «Мемуары». Шелленбергом движут два основных побуждения — во-первых, он всеми силами стремится обелить себя, отгородиться от зловещих палачей гитлеровской империи и совершенных ими чудовищных преступлений, представить себя в глазах читателя «всего лишь» скромным «техническим» сотрудником, кабинетным теоретиком, стоящим над схваткой жрецов «чистого» искусства разведки. В то же время его не оставляет мысль о поднятии собственных акций на тайных рынках послевоенной Европы и Америки. Поэтому он всячески старается подчеркнуть свои образованность, начитанность, интеллигентность, выгодно отличающие его, как ему кажется, от жестоких исполнителей воли фюрера, лишенных всякой фантазии и утонченности. При этом он противоречит сам себе, ибо желание покрасоваться на первых ролях пересиливает в нем страх перед разоблачением — «скромный технический» работник, «кабинетный теоретик», оказывается, был чуть ли не спасителем Германии и даже Европы, перед которым открывались блестящие перспективы, не случись такой неприятной «неожиданности», как разгром Германии силами антифашистской коалиции и, в первую очередь, Советского Союза.

Поэтому и вся историческая канва, на фоне которой предстает перед читателем облик рассказчика, выписана под определенным углом зрения, чтобы дать центральному действующему лицу наиболее благоприятное освещение. Все множество исторических фигур, проходящих по страницам «Мемуаров», выполняет по воле автора один и тот же «заказ» — оттенить его «непричастность» и «исключительность». Учитывая вышесказанное, трудно рассчитывать на то, что «Мемуары» способны нарисовать широкую объективную картину недавнего прошлого Европы. И все же воспоминания Шелленберга имеют свое непреходящее значение для историка — как живое свидетельство очевидца, как сообщение «из первых рук». Весьма интересна портретная «галерея», написанная Шелленбергом. Сухой, изобилующий канцеляризмами, приглаженный и монотонный стиль Шелленберга внезапно оживает, начинает играть красками, когда перо автора набрасывает черты того или иного персонажа. В этих неровных, по-прежнему субъективных, но живых, насыщенных непосредственным, личным впечатлением рисунках образы главарей третьего рейха, знакомые широкому читателю главным образом по карикатурам и публицистическим трудам, наполняются конкретным содержанием, приобретают плоть и кровь, благодаря чему диапазон исследователя, интересующегося историей второй мировой войны и гитлеровской Германии, получает дополнительную глубину.

Специалиста наверняка заинтересует освещение Шелленбергом форм и методов работы нацистской политической разведки. В книге подробно изложена история создания политической разведки, развития Главного имперского управления безопасности, в систему которого входило и ведомство, возглавлявшееся Шелленбергом, дана характеристика крупнейших разведывательных операций немцев во время второй мировой войны, сообщены технические подробности их осуществления.

ПРЕДИСЛОВИЕ

Не прекращаются слухи о том, что Вальтер Шелленберг, шеф бывшей германской тайной службы, все еще жив. Утверждают, что он только скрывается, работая неузнанным (ведь искусство маскировки — его профессия) где-нибудь в Испании, Египте, в одной из арабских стран и бог знает где еще. Место жительства его призрачного существования довольно часто меняется. Если верить сенсационным сообщениям некоторых газет, его можно назвать Агасфером разведки. Но это не так. Он мертв. Он умер в начале марта 1952 года в Турине. Там же он похоронен.

Последний раз я видел его в октябре 1951 года. Он был очень болен и уже не мог довести до конца начатую работу. Смерть Шелленберга была нелегкой. Уже много лет его мучила болезнь печени. Он давно знал о необходимости срочного хирургического вмешательства. Но он все откладывал, боясь операции. В конце концов время было упущено. Помощь туринских врачей пришла слишком поздно. За страх смерти он расплатился собственной жизнью: таков совершенно обычный конец человека, последние годы жизни которого были полностью лишены чего-либо яркого и экстравагантного, который влачил бедное событиями существование, полное горечи поражения, у которого не было даже сил на отчаяние.

И этот человек, и его смерть мало пригодны для того, чтобы стать предметом легенды. Но судьба его была необычной. Судьба оказалась значительнее того, кому она досталась. В этой жизни было все, что делает ее исключительной: слава, власть, приключения, героизм, фантастика; коснулась она и сферы преступления. Но в конечном счете все эти очень большие слова не подходят к Вальтеру Шелленбергу: они болтаются вокруг фигуры реального человека, как костюм слишком большого размера.

Когда я впервые встретил его в Палацца на Лаго-Маджоре, на одной дружеской вечеринке в конце лета, я с трудом различил его среди гостей, собравшихся в большом отеле. Худощавый человек среднего роста, корректно одетый, не лишенный обаяния, у которого ни в жестах, ни в одном движении, ни в одной черте лица не было ничего бросающегося в глаза. Его можно было принять за любезного адвоката или за предпринимателя средней руки. Его вежливость казалась слишком напряженной, чтобы быть искренней. Несомненно, от этого человека исходило какое-то смутное обаяние, которое он временами пытался заставить сверкать во всю мощь. Он говорил спокойно, приглушенным и мягким голосом; он составлял фразы с небрежностью, мешающей ему полностью убедить собеседника. Тон его разговора временами нарушала какая-то странная нервозность. Становилось ясно, что Шелленберг старается в первое же мгновение завоевать своего собеседника при помощи тихой, почти незаметной атаки. Чувствовалось, что он не в состоянии переносить недоверчивую отчужденность и сдержанность, что он давно уже не обладает той уверенностью в себе, какую охотно демонстрирует. Казалось, его большие светлые глаза не перестают выпытывать у собеседника, как тот «относится» к Шелленбергу, в состоянии ли еще он, бывший шеф германской тайной службы, оказывать на окружающих такое же влияние, как это бывало раньше. Осторожная реакция партнера портила ему все удовольствие от беседы. Он чувствовал себя вынужденным усилить нажим. На глазах его самоуверенность превращалась в банальное тщеславие. В этом, конечно, нет ничего удивительного. Самоуверенность Шелленберга была лишена всякой социальной опоры. Его родители принадлежали к среде обедневшего бюргерства, ставшего жертвой войны, революции и инфляции. В юности ему, несомненно, пришлось узнать нужду. В наследство от родителей ему досталась, пожалуй, социальная амбиция — средств же для ее удовлетворения не хватало. Таковы классические условия для становления парвеню, человека, стремящегося любой ценой «выбиться в люди», испытывающего сомнительную страсть к общению с «избранным обществом» и склонного добиваться своего на пути авантюр и несолидных спекуляций, а не в результате упорного труда. После первой мировой войны стендалевский Жюльен Сорель наверняка не облачился бы в сутану священника. Пример этот выбран не случайно: люди, подобные Шелленбергу, склонны к сомнительной романтике. Их с магической силой притягивает мир, расположенный по ту сторону установленных порядков, по ту сторону скучной расчетливости. Необычное у них — в порядке вещей, случайное для них — правило. Недаром Шелленберга особенно привлекала эпоха Возрождения. В этом он сближается с представителями «потерянного поколения» послевоенной Европы. Их восхищение мощью торжествующей воли героических личностей соответствовало их собственной слабости. Их внутренняя раскованность делала их рабами коллективизма. Слабости и дарования, сплетенные в этих людях воедино, вели между собой роковую игру.

Когда, например, Шелленберг наталкивался в деловом споре на упорное сопротивление, он умел изменить тактику, отказавшись от грубого психологического давления. В течение нескольких секунд исчезало его озлобленное напряжение; сложив оружие, мило улыбаясь, он соглашался на капитуляцию, условия которой он пытался выторговать с невозмутимой терпимостью. Насколько сильно было в нем стремление оказывать влияние на окружающий его мир и людей, настолько же легко он сам поддавался чужому влиянию.

В этом сильном рецептивном таланте скрывалась способность к духовной приспособляемости, которая, несомненно, до известной степени объясняет тайну его блестящей карьеры. В то же время она проявилась и как опасная слабость. Способность к приспособлению означала и ненадежность. С почти женской чувствительностью уживалась капризность опереточной дивы, уже не уверенной в собственном успехе. У Шелленберга не было ярко выраженного подлинно мужского характера. Было бы преувеличением назвать его сильной личностью.

Однако справедливость требует признать, что я познакомился с ним впервые в тот момент, когда он был болен, ослаблен неудачами, измучен заботами — одним словом, был сломлен. Повсюду — за едой, за работой, во время вечерней беседы у стойки бара — время от времени в его лице появлялось выражение едва переносимой физической боли. Когда он обедал, его прибор всегда окружала батарея пузырьков с лекарствами. В последние недели нашего знакомства его физический распад происходил буквально на глазах. Кроме того, почти ежедневно его терзали заботы о семье и своих финансовых делах. Правда, он не проявлял чрезмерной бережливости и не накладывал на себя особых ограничений в этом курортном отеле, обставленном с феодальной роскошью. Тем не менее, он с трудом сводил концы с концами. Аванс, полученный им под свою книгу, ни в коем случае не позволял ему делать те расходы, к которым он привык. Было неясно, из каких источников черпает он средства на оплату своего пребывания на курорте. Тактичность не позволяла спросить его об этом. Но он сам чувствовал себя обязанным время от времени — каждый раз по-новому — рассказывать о своих финансовых результатах. Его объяснения звучали довольно фантастически. То он говорил, что им заинтересовалась одна богатая француженка, принадлежащая к кругам, связанным с косметической промышленностью. В другой раз он давал понять, что погибший от рук наемных убийц шведский граф Бернадотт [1] завещал ему, в знак благодарности, немалую сумму. Рассказывая такого рода истории, он пристально вглядывался в собеседника, пытаясь узнать, верит ли тот его словам, В то же время им владела страсть к скрытности. Когда его касса истощалась, он посещал расположенный неподалеку Милан. Всякий раз он окружал эти небольшие поездки такой тайной, как будто это было из ряда вон выходящее событие. Казалось, ему было трудно хранить полное молчание. Он удовлетворялся тем, что в неоконченной фразе или живописном рассказе обращал внимание слушателей на то, что он встречался с очень важными лицами, поддерживающими связи с Ватиканом, Испанией или крупной промышленностью.

Нужно было обладать талантом криминалиста, чтобы выведать истинное положение вещей. Впрочем, стоило ли трудиться? Психологическая картина была, несомненно, гораздо более захватывающей: Вальтер Шелленберг решительно отказывался хотя бы на минуту признать, что он давно уже перестал быть участником активной политической жизни. (Видимо, нужно обладать особой силой духа, чтобы стойко перенести осуждение на ничтожность.)

Шелленбергу было 34 года, когда он, сделав головокружительную карьеру, находился в числе руководителей государства, обладающего чудовищной мощью. Очень молодому человеку удалось завладеть правом распоряжаться организацией, крайне важной для государства: разведкой. Наконец, в последние дни войны он, благодаря своему влиянию на Гиммлера, имел шансы воздействовать на судьбу целой нации и всего континента. Всего через несколько месяцев после этого английские офицеры, неустанно допрашивавшие его, выложили ему, что он — всего-навсего незаслуженно переоцененный фаворит режима, не отвечающий ни задачам, стоявшим перед ним, ни исторической обстановке. На Нюрнбергском процессе он боролся за жизнь с почти унизительным рвением. После суда «яркий молодой человек» национал-социалистского руководства обречен был влачить изнуряющее монотонное существование в качестве узника, охраняемого бдительной стражей. После того, как ему сделали операцию, американцы выпустили его, совершив акт милосердия. Он был вынужден тайно поселиться в Швейцарии — стране, которая, несомненно, благодарна ему за многое, поскольку он способствовал тому, чтобы предотвратить нападение Гитлера на Швейцарию. В конце концов полиция этой страны указала ему на дверь. Италия предоставила ему убежище. Она согласилась впустить его, хотя и не без колебаний и бюрократических проволочек. Но самое худшее было в другом: власти страны, оказавшей ему гостеприимство, не обращали на него почти никакого внимания, довольствуясь весьма поверхностным наблюдением, так как, по-видимому, никто не предполагал, что этот больной человек может представлять для страны какую-либо опасность или хотя бы неудобство. Такое пренебрежение было для Шелленберга, пожалуй, самым тяжким ударом. В свое время он играл крупную роль, а теперь, всего через несколько лет, он очутился в положении вышедшего из моды актера, которому никто не хотел верить, что он когда-то был одним из главных персонажей эпохальной трагедии. Однако Шелленберг не бросил игру. Он создал себе искусственный мир. Ему постоянно казалось, что за ним следят тысячи глаз. Разумеется, он полагал, что итальянская полиция и английские или французские агенты следят за каждым его шагом. На самом деле, после выхода на свободу он пытался без особого успеха восстановить некоторые из старых звеньев своей службы. Если верить его сообщениям, он послал одного из бывших сотрудников швейцарской разведки к великому муфтию Иерусалима; однажды он показал дружеское письмо одного жителя Востока, который к тому времени давно нашел убежище в Египте. В 1951 году он сам предпринял поездку в Испанию, чтобы возобновить связи с эмигрировавшими туда руководителями СС; он использовал этот визит также для примирения со своим старым соперником — Отто Скорцени. Как-то в один из вечеров он рассказал, что из Израиля ему прислали драгоценное украшение. На вопрос, какие же цели, по его мнению, преследуют евреи, доказывая ему свою дружбу, он сначала просто отмахивался. Наконец он дал понять, что это выражение признательности за его гуманное отношение к евреям в последние месяцы войны; кроме того, он полагал, что евреи, видимо, хотят удержать его от предложения своих услуг арабам.

Все это свидетельствовало о попытке получить новый ангажемент после коротких гастролей на исторической сцене — попытке почти трогательной. Я не знаю, предлагал ли когда-нибудь Вальтер Шелленберг какой-либо союзной державе свое сотрудничество в борьбе против коммунизма. То, что ему ни разу не предлагали встать в ряды тайного фронта разведок Запада, он воспринимал болезненно. Он знал о том, что генерал Гелен, руководитель отдела «Иностранные армии Востока» генерального штаба вермахта, вновь создал свою службу под покровительством американцев, еще находясь в заключении. Этот успех старого конкурента, в свое время обойденного, должен был уязвлять самолюбие Шелленберга, тем более, что служба Гелена еще во время войны нанесла ему чувствительное поражение. Шелленберг всегда стремился к объединению под своим командованием военной и политической разведок; когда он после ареста адмирала Канариса в апреле 1944 года наконец объединил абвер и зарубежную службу безопасности, уже существовал полностью независимый новый военный аппарат разведки, который невозможно было ни захватить в свои руки, ни уничтожить — отдел Гелена «Иностранные армии Востока». В то время, посетив как-то Гелена, Шелленберг должен был признаться генералу, что сам он никогда бы не смог взять на себя эту требующую строго научного подхода задачу. В длительном упорном состязании между политической организацией и военной разведкой Шелленберг был побежден, как тот заяц, который бегал наперегонки с ежом — только он обошел Канариса, как впереди его уже оказался Гелен. Было вполне понятно, что Шелленберг с ненавистью вспоминал о своем умном сопернике, который, в отличие от него, устранил в работе своего центрального аппарата черты авантюризма — и, тем самым, оказался в выигрыше.


Теоретически Шелленберг тоже полностью сознавал, что руководство разведывательным аппаратом — сухое, требующее трезвого подхода, тонкое ремесло. Но в своей деятельности он, видимо, не делал для себя из этого никаких практических выводов. Да и как мог он это сделать? Окружение, в котором он работал и жил, вряд ли терпимо отнеслось бы к такой деловитости. Читатель мемуаров Шелленберга увидит перед собой пугающе точную картину политического стиля и частной жизни Гитлера и его ближайших вассалов. Похоже, что все они понимали политику как гигантскую интригу, борьбу за власть как смертельную борьбу всех со всеми, и войну — прежде всего войну на тайном фронте — как чудовищную игру в индейцев. В то же время они были способны осуществлять уничтожение целых народов и рас с бухгалтерской педантичностью.

Вальтер Шелленберг был креатурой шефа СД Гейдриха, которого ему удалось выразительно запечатлеть в своих воспоминаниях. Этот потерпевший по службе фиаско морской офицер, несомненно, был, наряду с рафинированным интеллигентом-министром пропаганды Геббельсом, самым блестящим и интересным представителем нацизма — талантливый организатор и администратор, он в то же время был авантюристом и гангстером по своей природе. Гений зла (если так угодно его назвать), он во многом превосходил и своего непосредственного начальника, уголовных дел мастера, Генриха Гиммлера, и, благодаря ледяной ясности своего мышления, самого одержимого фюрера. Шелленберг не раз говорил, что Гейдрих не поколебался бы устранить Адольфа Гитлера, если бы успел увидеть собственными глазами, как диктатор от поражения к поражению толкает рейх в пропасть. Можно предположить, что этот ужасный наследник Фуше «уладил» бы дело Гитлера с таким же хладнокровием, как и еврейский вопрос. Идеология и мировоззрение были для Гейдриха ничто, а власть — все. И в этом Шелленберг проявил себя способным учеником. Если бы Шелленберга спросили, был ли он когда-нибудь убежденным национал-социалистом, он бы, вероятно, в ответ с наивным возмущением спросил, как собеседник додумался до такого. Может быть, в начале своей карьеры его и восхищала «идея» национал-социализма. Но крайне мало вероятно, чтобы он сохранил какой-то идеологический энтузиазм после того, как сам стал вхож в общество кошмарных полубогов нацизма, приобщившись тем самым к власти. Он не был тем человеком, который смог бы выработать стойкий иммунитет против цинизма Гейдриха.

Молодой человек, покровительствуемый и поощряемый Гиммлером и другими, избалованный успехом, вел рискованную игру, ставкой в которой было приспособленчество, а выигрышем — власть. Он должен был действовать в окружении, в котором не существовало даже элементарных моральных принципов. Допустим даже, что он приспособился к законам высших нацистских кругов не без колебаний, часто противясь им, может быть, даже иногда ужасаясь в душе. Но все-таки он предпочел приспособиться. Одной из таких уступок был и его развод с первой женой, трудолюбивой портнихой, которая кормила полуголодного боннского студента все годы его учебы. Развод, совершенный в 1941 году, возможно и для Шелленберга был нелегким шагом, но, тем не менее, он пошел на него с таким хладнокровием и твердостью, какие трудно было на первый взгляд заподозрить в этом, пожалуй, сентиментальном человеке. (Существуют сведения, содержащие указание на то, что Шелленберг вместе со своим другом профессором де Кринисом пытался добиться развода с первой женой, засвидетельствовав ее психическую неполноценность.) Уважение к личной жизни человека требует предполагать, что его второй брак продиктован искренним чувством. И все-таки есть что-то неприглядное в том, что он расстался с верной спутницей своей молодости именно в тот момент, когда он достиг своей первой тщеславной цели — поста руководителя иностранного отдела СД. Происшедшие почти одновременно резкие изменения в его личной и деловой жизни соответствуют правилам, которыми обычно руководствуется выскочка, добившийся успеха. Чувство и расчет не всегда являются противоположностями, довольно часто они образуют своеобразное единство. Да и вообще приспособленчество — не только слабость, но и талант. Без этого таланта карьера Шелленберга была бы невозможной.


Национал-социалистское движение 1933 года, видимо, мало интересовало его с политической точки зрения; по крайней мере, от Гитлера он был очень далек. Он сам в первой главе в скупых фразах говорит о случайностях, определивших начало его карьеры. Однако нам представляется необходимым описать его «старт» несколько точнее, чем это сделал он сам. После того, как Шелленберг примкнул к одной национал-социалистской организации, он вскоре перестал испытывать какие-либо неудобства перед тем, чтобы быть осведомителем службы безопасности, собирая информацию о своих товарищах и профессорах университета. Напрашивается подозрение: не был ли Шелленберг просто-напросто доносчиком?

Не нужно чрезмерно напрягать фантазию, чтобы представить себе истинное положение дел. Даже в самых неприятных для него главах мемуаров Шелленберг прибегает к очень небрежной и поверхностной маскировке. Довольно трудно уличить его в грубой лжи или откровенном искажении фактов. Страсть к смакованию подробностей соблазнили его прибегать к полуправде в своих воспоминаниях. Кроме того, он мастерски владел искусством самовнушения. Рассматриваемая под таким углом зрения книга Шелленберга исполнена обезоруживающей, хотя и субъективной, искренности, наивной откровенности, которую порой ощущаешь почти как бесстыдство.

Но где же все-таки его фантазия выходит за рамки реальности? К наиболее содержательным страницам его книги можно отнести те, где он изображает свои изменчивые и сложные отношения с Гейдрихом. Ни один человек из всех, кого ему приходилось встречать за время своей карьеры в третьем рейхе, не производил на него более сильного и глубокого впечатления. Этого человека он вряд ли смог когда-нибудь одолеть. Он уважал, боялся и любил этого человека, превосходившего его во всех отношениях, под обаянием которого он находился всю свою жизнь. Ни Гиммлер, ни Риббентроп, ни даже Борман не представляли для него, по всей вероятности, уже в последние годы войны, проблемы. Но Гейдрих… Почти с первого же упоминания о своих беседах с Гейдрихом он создает противоречивый образ, который достаточно ясно опровергают факты. Ненависть и обожание в повествовании Шелленберга сменяют друг друга, сталкиваются и разрастаются до огромных размеров. Шелленберг не колеблясь осуждает аморальность своего шефа. Но когда он рассказывает о том, как Гейдрих доверил ему отдел иностранной разведки, то даже через много лет он не в силах подавить в себе чувство торжества и ребяческой гордости. Я вспоминаю фантастический рассказ Шелленберга о попойке с Гейдрихом и гестаповским палачом Мюллером, когда Шелленберг подвергся строгому допросу о неофициальной поездке с женой Гейдриха; в это время ему в стакан подсыпали яду, а после того, как он признался в этом, ему в тот же стакан бросили противоядие. Эта история похожа на плод разгоряченного воображения мальчишки. Можно пожалеть Шелленберга, ставшего жертвой школярской шутки. Но сам он не допускал и мысли о том, что его, по всей вероятности, разыграли. Допустим, что все было именно так, как он рассказал. Поверим в его почти невероятные истории. Но тогда о нем можно сказать, что этот человек без особенных душевных мук принял как нечто само собой разумеющееся жизнь, объединяющую в себе разбойничью романтику с расчетливой уголовщиной.

Так где же здесь истина? Как удавалось утвердиться в самом средоточии политической преступности и в то же время не заразиться (как изображает Шелленберг) его пороками? Как удалось ускользнуть от вируса того холодного безумия, которое давало отпрыскам культурных европейских наций способность к рационализации и усовершенствованию преступления?


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31