Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Книга Предтеч

ModernLib.Net / Шуваев Александр / Книга Предтеч - Чтение (стр. 24)
Автор: Шуваев Александр
Жанр:

 

 


Стиль мыса Хай недоступная простота, а если бы он был рыцарем, то девизом его непременно было бы что-то вроде: "Ничего лишнего". Так что, с этой точки зрения, место почти оптимальное, и ситуация как раз сложилась /Схематизированный графилон, достаточно условный. Прим. ред./... Вопреки уже начавшей складываться у меня привычки, я постарался остаться в прежнем трехмерном локусе, и никуда не пошел, последовательно моделируя параметры искомого; мозгов для этого у меня явно не хватало и я прибег к расширению /Малоусловный графилон. Прим. ред./ вида. Дошел до предела собственной устойчивости, чуть не расползся в рыхлое "веретено", но вовремя остановился: может, это и неизбежно, только кажется мне, что для меня покамест рано и никогда, ни для кого не поздно. Постепенно искомый объект начал моделироваться, обрастая все большим числом подробностей, несколько раз пробовал растекаться, но сила этого метода как раз в том и состоит, что удалиться для объекта - практически невозможно, как с грамотным исчислением. Я сидел, закрыв глаза, и занимался предельной деталировкой объекта, и прозевал момент, когда напряжение между моим собственным локусом и здешними сингулярными точками пришло к пределу пластичности; это больше всего напоминало монотонный звук, постепенно достигающий угрожающей силы, но по сути являлось /Схематизированный графилон. Прим. ред./... Когда я, наконец, обратил на него внимание, процесс замкнулся и стал самоподдерживающимся, потом действительно раздался звук, напоминающий приглушенный гром, и я сразу же обнаружил себя почти тремя километрами ниже, на Длинном Торгу в Желобе, рядом с ресторанчиком "Акрос", где мы с Мушкой давеча лакомились маринованным тунцом, а Мушка ввергла в шок всю почтеннейшую публику, лупанув (самый подходящий термин для этого явления!) грамм сто пятьдесят водорослевки, настоянной на бобах шкуродера, за единый дух... Я огляделся и не увидел вокруг себя ничего, заслуживающего внимания, за исключением того, что на восточной скуле Горы, у самого верха, появилось небольшое, невинное с виду облачко, напоминающее плотный клок серой ваты, а с этой штучкой меня позаботились ознакомить сразу же по нашему прибытию в эти богоспасаемые места. Клок ваты на склоне Горы был абсолютным признаком того, что через час-полтора на сцене мыса Хай состоится бенефис местного демона, жестокого норд-оста, без изысков именуемого "даун". Его можно считать одним из последних осколков знаменитой Погоды эпохи Лагеря и Ранней Вит, появление его было непонятным, потому что не сезон, а самое главное, - совершенно неуместным, потому что во время выступления "дауна" находящихся на открытом воздухе следует считать самоубийцами, кем бы они ни были, и во всяком случае отказывать в погребении на освещенном кладбище по обряду матери нашей Святой Церкви. Но я рассчитывал успеть: интересное, вообще говоря, дело, - только что я во вред делу переосторожничал, отказавшись от собственного движения в ходе моделирования, и довел ситуацию до того, что она с хрустом выдернула меня с нагретой грядки и пересадила на новое место, и тут же, - с несказанной наглостью собираюсь по-быстренькому, за часок, догнать увиливающую от меня сущность... Зашел в ресторан, заказал уху "Комплетекос" из семи сортов рыбы, молок, икры и рыбьих печенок и тонко нарезанный вяленый ласт реплика с луком. Выпивать, понятное дело ничего не стал, ограничившись двойным кола-кофе с медом, но в башке процесс тоже вошел в самоподдерживающийся режим, и поэтому спустя пять минут я уже не чувствовал вкуса переводимых деликатесов и жевал все подряд чисто автоматически, а когда поднял голову, то обнаружил тяжелую черную дверь рядом со стойкой бара, а сама она имела не тот цвет, что я, по-моему, запомнил. Сам я был теперь, весьма благоразумно, затянут в серый комбинезон из бездефектного волокна, непромокаемый и с магнитадгезивными застежками. Пора было делать следующий шаг, и я, выбрав темпоритм, обеспечивающий мою незаметность, скользнул в эту черную дверь, и оказался в закутке Овощного Ряда, как раз между оптовым складом компании "Фрей" и псарней моего доброго приятеля Эрика, и увидал, что никто до сих пор так и не приобрел большого фраттида, неутомимо кружившего по просторной клетке. Мы частенько шутили по поводу этой серой, гладкошерстой твари с острой мордой и длинным телом на коротких сильных лапах, похожей не столько на собаку, сколько на помесь крысы с крокодилом и бывшей с хорошего леопарда размером: я говорил, что следует в качестве поговорки ввести выражение :"Когда купят фраттида", - а он собирался дать рекламу с обещанием бесплатного гроба покупателю этого экземпляра. Фраттид заметил меня, скосил для начала красные, неизреченно-подлые глаза, а потом остановился и хрипло завыл. Я не слыхал, чтобы он когда-нибудь лаял, но зато как он выл! Сейчас у меня только защемило почему-то сердце, когда я вспомнил всю эту веселую чушь и почувствовал острый запах псарни, и кошмарный вой этого адского создания не оказал на меня своего обычного воздействия. Я быстрыми шагами вернулся к входу в ресторан и оглянулся на Гору: тяжелый темно-серый облачный пояс тянулся уже вдоль всего ее склона, спустившись до половины ее высоты, и уже начинало темнеть, а все вместе это обозначало, что самое интересное начнется минут через двадцать, не больше. Я снова вошел в ресторан, и на этот раз потолки в зале были ниже, народу сидело больше, и народ был совсем другой: огромные, коренастые люди в высоких сапогах, с ладонями, как лопаты, одетые в тяжелые серые плащи и с взглядами тяжелыми, как серый свинец. Один из них, вдруг отвернувшись от стойки, полоснул меня таким взглядом, что я поневоле вспомнил Эрикова неликвиду, а зал между тем начал наполнять тревожный, призрачный синеватый свет, не то проникающий сквозь окна, не то зародившийся прямо здесь, в застойном воздухе кабака, вездесущий, как керосиновая вонь. Я прямиком направился к двери рядом со стойкой, и на этот раз попал в сводчатый коридор, в котором царил сумрак. Ненужные, чужие, посторонние двери виднелись по сторонам, и от некоторых из них исходили призывы фальшивые, как перстни на грязных лапах оборванцев, а в других ровно, мощно гудел огонь, звенело тяжелое железо и метались деловитые, смутные тени, и это вызывало ассоциации с кузницей, но я, обливаясь потом от предельной сосредоточенности, шел по возможности мимо, свернул по коридору налево и с чувством просто-таки невероятного облегчения снова вышел под открытое небо, туда, где тянулся бесконечный ряд мастерских и лавок Сплетенной Конгрегации Ювелиров. Убедился, что почти замкнул кольцо, по большинству признаков оказавшись на прежнем месте. Небо было черным-черно, как в одном из самых страшных моих снов, а склоны Горы, остающиеся ниже туч, светились тем самым голубым блеском, и было в этом свете, как и в страшной тишине вокруг, как в кромешном небе над головой разлито такое напряжение, что волосы вставали дыбом, и самое страшное было в том, что никак нельзя мне было смотаться или Перелистнуть, если уж я не хотел погубить все дело... На этот раз я дополнил последовательное уточнение модели собственным движением, и потому процесс пошел значительно быстрее: в дверь этой внешне-невзрачной лавки я вошел, будучи почти уверен в обретении искомого. За тройными дверями из бездефектного композита, построенного по псевдофрактальной схеме, за полутораметровыми, немудрящими стенами из плавленого базальта, в обширном, низком зале причудливой формы было светло, как днем. Я отлично знал эти светильники с Земли Харальда, они как раз и были приспособлены для того, чтобы обеспечивать стандартный, образцовый белый свет без теней, но почему-то не ожидал увидеть их в этом старом-старом здании. По светло-желтому с коричневым орнаментом каменному полу бесшумно кружилось совершенно непостижимое существо, со светящейся красным безволосой кожей и множеством круглых глаз на конической голове. Оно одновременно вращалось вокруг своей оси, даже как бы ВНУТРИ собственной кожи, и с неуловимой быстротой, хаотически металось по залу, бесшумным вихрем посещая все закоулки и умудряясь при этом ни с чем не сталкиваться. Помнится, на почве вдруг наступившей крайней усталости, меня при взгляде на это чучело посетила уж-жасно глубокая мысля: что оно пытается-де изобразить поведение элементарной частицы согласно модели Шредингера, и не без успеха. В следующую секунду мне стало ясно, что это что-то вроде стража или просто милая шутка, изображающая чисто для смеху этакое воплощение Абсолютного Стража, и ничего особенного, и интересующиеся могут проверить, шутка это или нет. Что же касается меня, то я глянул на него, и понял, что верю и так. Повсюду в зале, как и положено, высились наклонные витрины, в каждой из которых содержалась какая-нибудь целостная серия украшений, объединенных непременно стилем, школой, эпохой и, в меньшей мере, своим происхождением. В другое время я, хоть и нагляделся не менее полных коллекций в богатых Гнездах, все-таки поглазел бы на эти маленькие яркие штучки, переполненные подробностями, плод, зачастую, совершенно чуждой традиции: взгляд на них кое-когда порождает совершенно новые ассоциации, а важнее этого, пожалуй, ничего и нет. Витрины поменьше занимали почти все пространство стен, а народу, по погоде, было не так уж и много. Оценив эти и другие важные подробности, я направился прямиком в один из самых закоулистых закоулков, где были выставлены предметы из мира, населенного какой-то группой сарпризантов, и увидал там спину, явственно выражающую ожидание. Меня. Не поворачиваясь, человек вполголоса произнес:
      - Что ж, - ты победил, римлянин... И пойдем-ка поскорее в одно тут место неподалеку, потому что надолго оставаться здесь - неудобно, а если мы не поторопимся, то и вовсе не дойдем.
      Когда мы вышли, я убедился, что определенная правда в его словах содержалась: пока мы проходили очередной десяток шагов, становилось заметно холоднее, все, что располагалось между фонарями, заливал мрак такой же плотный, как в самую сволочную из ночей, а потом раздался Вздох, напоминающий больше всего начало артподготовки перед наступлением группы фронтов, слышимое с некоторого удаления, гулкий, воющий грохот, а потом небо словно бы раскололось круглой паутиной радиально направленных молний, треснутым в тысяче мест огненным куполом. А потом, смешанный с ледяной водой, что застывала на одежде, как стеариновые слезы свечей, нас настиг ветер, рухнувший вертикально вниз, и мы попадали, и не знаю, каким святым молиться, что попустили добраться до противоположной стороны улицы да ползти, - согнувшись в три погибели или вовсе на четвереньках, - прижимаясь к несокрушимому камню испытанных стен. Грохот ветра, как тысячи свихнувшихся поездов, рев тысяч громов, и снизу, постепенно нарастая, донесся обвальный грохот моря, угодившего в лапы урагана. Я довольно быстро приспособился Пролистывать время самых страшных порывов, и мой попутчик ни капельки от меня не отставал, но мы успели увидеть, как первым порывом ветра несло в океан громадную стаю молчаливых белых птиц, и некоторые из них пытались сесть на землю, снижались, но вместо этого бесшумными снарядами врезались в стены и превращались в кровяные кляксы, окаймленные перьями... Так, в импульсном режиме, мы и добрались до места, и никак нельзя было как-то облегчить этот процесс, потому что места назначения следовало достигнуть с предельной точностью, а располагалось оно слишком близко. Тут оба фонаря горели исправно, и даже сквозь сплошную завесу огня я аж метров с трех сумел прочитать скромную и солидную вывеску "Бюро найма Гудгеймера", а потом мы, изо всех сил цепляясь за леерные перила, по входному тоннелю достигли двери. Раздался гул, щит по освещенной годами традиции поднялся вверх, и мы угодили прямиком в приемную бюро. Хозяин сбросил такой же, как у меня, комбинезон и остался в мундире. Что-то в последнее время на моем пути все время попадаются ряженые в мундирах: и ладно еще, если это черный мундир сотника, но когда перед тобой предстает некто в ладно сидящей голубенькой форме комкора Военно-Воздушного Флота Народной Армии Федеративной Республики Тангал всего-навсего... Он бы еще тогу напялил и лавровый венок. Плотный, среднего роста дядечка с густыми, коротко стрижеными русыми волосами и классически голубоглазый.
      - Ну? Чему обязан такими настойчивыми попытками встретиться? Неотложное дело, праздное любопытство, или же, - не дай бог, - смутные духовные искания? Впервые сталкиваюсь с такой манерой доставания меня самого...
      В глубине души я, очевидно, ждал подобного начала беседы, и потому решил не показывать стеснения:
      - А чем плохо-то? Просто, технично и вполне эффективно... А насчет цели, - спасибо за вопрос. До него я и сам не знал - зачем, а потом подумал: должен же кто-то, в конце концов, за все это ответить?
      - Во-он оно што! Не скрою, поначалу отнесся несерьезно, но ты прилип, как маркианская "липучка", и я решил, что от меня, в конце концов, не убудет. И каких же откровений ты ждешь от меня, мой юный друг?
      - Простого, человеческого жизненного опыта. Начиная поиски, я хотел встретить кого-то, кто во всем этом пребывает давно, и сейчас хочу задать самый простой вопрос: куда? Куда идут дальше те, кто добрался до этого места?
      - Хорошенькое дело! Ты же стремился куда-то, была у тебя эта самая мечта... Вот и делай теперь с ней, что хочешь, а других не спрашивай! Чего-то хотел, путешествий, приключений, замков, садов... грудастых девок с во-от такими, - он показал, - задницами и во-от разэтакими ляжками, так жри теперь все это, пока не затошнит! На! Сколько хочешь и даже еще больше! Раньше надо было думать, а теперь поздно, потому что больше у тебя не будет никакого раньше, даже если бы и захотел. Понимаешь, как оно интересно получается? Бесполезно додумывать теперь, а уж спрашивать - так бесполезно сугубо. Поезд ушел навсегда, и теперь ты даже с собой не сможешь покончить, а думал ли ты раньше, что такое - навсегда, на больше, чем вечность в твоем прежнем понимании?
      - Как положено в молодости, хотелось всего.
      - Ага, а потом, значит, увидел, что "все" - это несколько больший кусок, чем казалось раньше. Так сказать - проглотить трудновато, - голос его напоминал какое-то ядовитое шипение, - и обрати внимание, с какой неизменностью, во вроде бы совершенно разных обстоятельствах повторяется одно и то же смертельное разочарование варвара, дорвавшегося-таки до императорского трона и вдруг увидавшего, что - не только за тысячу, но и за три-то глотки жрать не можешь! И, как ни изгаляйся, не сможешь в конечном итоге обслужить одновременно больше одной бабы, потому что у тебя всего-навсего один прибор для этой цели. Как вдруг оказывается... Только у него выход был, посвятить себя дальнейшему хапанию, а вот у тебя - отнюдь-с, и без того ВСЕ есть, то самое "все" которого, как мы упоминали выше, не проглотишь. Не надо было брать без спросу, если не знаешь, зачем это предназначено...
      - Простите, - говорю, выдавив улыбку, и сам чувствую, какая она у меня выдавленная, - что-то не пойму последней фразы. Ни у вас, ни у кого другого я ничего не брал.
      Он нахмурился, глядя на меня с крайним неодобрением:
      - Что-о?! А ну-ка дай глянуть твои карты!
      - У меня на данный локус ничего нет... То есть я могу найти какие-нибудь, только это будет бесполезно, потому что я ничем таким никогда не пользовался. Хотя, наверное, смог бы...
      Тут в его пронзительных, аж светящихся светло-глубых гляделках впервые мелькнул интерес, - это-то я заметить смог, а вот на оттенок, в том интересе присутствовавший, как-то не обратил внимания. Надо думать, - на нервной почве либо же просто по глупости.
      - Да что такое ты несешь? Надо глянуть...
      Тут он отвернулся от меня и за "поводок" достал (я сам так делаю - с часто употребимыми вещами) стандартный набор, тянущий, пожалуй, на Расширенную Последовательность, и всецело погрузился в изучение. Хмыкнул, включил стоявшую у него на столе "мельницу" какой-то фирмы с Земли Оберона. Классная штука, это сколько же нужно было развивать ЭВМ, чтобы вышла такая удобная, универсальная, быстродействующая штука, да чтобы еще на стол можно было поставить! Впрочем, как и обычно в этих местах, это была одна только видимость, потому что была машинка погружена в солиднейшее Расширение, - я-то видел! А он, покрутив на экране а потом и за его пределами объемы поначалу с шестью, а под конец - аж с девятью переменными на точку (так что не сказать, чтобы уж очень сложные) изволил, наконец, сызнова обратить на меня свое высокое внимание. На этот раз интерес в его глазах был заметно гуще, тот самый Оттенок - тоже, но я опять-таки ничего не заметил:
      - Такого не может быть, но я перепроверял три раза, так что придется все-таки считать за факт...
      - Да в чем дело-то?
      - Ой, прекратите вы паясничать, - в голосе его прозвучало явственное раздражение, - чего уж теперь, на самом-то деле... Явился, значит... То-то я думаю, никуда от него не денешься...
      - Клянусь Четой и Нечетой, Левым и Правым - НЕ ПОНИМАЮ.
      - До конца значит? Экзамен устроить решил? Так будь по-твоему: перво-наперво ни в каких последовательностях тебя нет, а это значит, что ваша милость не только не существует, но и не имеет ровно никакого права на существование. Это, - согласен, - пол-беды, это бывает, хотя в здешних местах об этом мало кто знает, но я лично такое уже видел, и не раз... Но вот на то, что у этой вот, - он опять показал, последовательности радикал только кажется мнимым, а на самом деле мнимость эта кажущаяся, и радикал, таким образом может считаться случаем, описываемым Нестандартной Грамматикой номер, - черт, запамятовал, сколько их раньше-то приводилось? Короче, - связь все-таки есть, но она такова, что от всей последовательности вы и впрямь никак не зависите, но отношение к ней имеете... чуть ли не причиной являетесь... В-вот ведь ч-черт побери-то совсем!!! Но, так или иначе, - доказано и можете снимать инкогнито. Я тоже обозлился, отнял у него набор и доказал, как и каким образом могу ДЕЙСТВИТЕЛЬНО не понимать даже в том случае, если он и прав. Дошло, и он улыбнулся с необыкновенным радушием.
      - О-о, но это совсем меняет дело, не так ли? Парадоксальным образом может считаться прецедентом, так что почту за честь... Только вряд ли я смогу вам помочь, потому что слишком уж мы все разные, и слишком уж для нас неприменим чужой опыт. Я в плане предположения...
      Он откинулся в кресле и замер, сцепив руки, а потом начал:
      - Как ни крути, а все живое неизбежно стремится к удовлетворению...
      Нет, я далек от вульгарных биологизаторских теорий, удовлетворение может быть и от хорошо выполненной работы, и от того, что другому хорошо, и доходит порой до самопожертвования во имя идеи, всеобщего или же чьего-то персонального блага, - все это есть, но общей сути не меняет: бывает, что люди переносят жестокие пытки, не выдавая ближних, но это потому, что моральная боль предательства у НИХ - страшнее физической боли. Все в конечном итоге стремится к удовлетворению, какова бы ни была его природа. Но... Что такое больше удовольствия? У вас, насколько мне известно, есть очень красивая подружка?
      - Есть, - вспомнил, и просто-таки не смог не улыбнуться, - очень красивая.
      - А... Простите, только сейчас понял, - вы ведь с ней... до того еще, как получили... новые возможности?
      - Можно и так сказать. Но я до сих пор не могу понять, к чему вы все это? То, что вы сказали об удовлетворении, это, простите меня, не откровение. Это даже уже не банальность, это самоочевидная аксиома. Правда, я не формулировал ее для себя, но это только потому что не чувствовал ни малейшей необходимости.
      - Так и сидел бы, если не чувствуешь! Отношение самое непосредственное... Вот, мы худо-бедно можем представить себе, как это - увеличить возможность мыслить, как это - стать умнее. Но вдумайся, что в нас есть то, ЧЕМ наслаждаются. Такой же, в конечном итоге орган, как то же ухо или глаз, и так же, как ограничена острота твоего зрения, есть физиологические пределы способности испытывать наслаждение. Ты не кривись, ты думай... Это, в конечном итоге, вопрос ЦЕЛИ, а значит - самое главное.
      Потому что отсутствие стремлений в своем пределе - СТРОГОЕ определение не-жизни, не-движения. Когда ты вдумаешься в смысл слов: "большая способность к наслаждению", - то убедишься, что мысли тонут в этом, как в какой-нибудь проклятой проблеме космогонико-полубогословского толка... Ты никак не сможешь себе этого представить, потому что ВСЕ в твоей личности обусловлено существованием такого предела стремлений, а никак не наоборот. Все мысли, привычки, привязанности, память созданы и развиваются под имеющееся значение этого предела, и если бы возникла какая-то сила, способная его отодвинуть... Вся твоя прежняя личность неизбежно будет смолота в порошок, как...
      - Как вся теория шахматной игры, если хоть чуть-чуть изменить хотя бы одно правило.
      - Как была бы смолота в порошок любая вселенная, если бы изменилось значение одной из констант. А? Стремиться стать тем, кому не будет ни малейшего дела до тебя прежнего, - в чем тут отличие от самоубийства?
      - Спасибо за поддержку. И ваш коан мне тоже оченно понравился.
      - Не так быстро. Учти еще, что при всем при том - это единственный путь, потому что путь этот только в одну сторону, и ты на него уже стал.
      - Ничего такого пока не чувствую.
      - Да? А ты погляди на улицу, - он подошел к окну и отодвинул плотный ставень, и по непонятному фокусу открылся вид на бухту, и видны стали совершенно неподвижные, будто заколдованные, корабли среди беспорядочных волн, гребни которых достигали верхушек мачт, пена, как слюна бешеной собаки, светящаяся в таком же бешеном блеске молний, - это же самое творится как минимум в миллионе минимально-различимых альтернатив по обе стороны от нас, и все потому только, что ты чувствовал некую тягу, и стремился к чему-то такому. Ты сплел вместе такое количество маловероятных событий, что какая-нибудь в этом роде пакость просто не могла не произойти.
      Он был слишком многословен, - или возбужден, и оттого говорил слишком много. Казалось мне, что он с трудом сдерживается от того, чтобы не начать потирать руки. Он сказал дело, но сам по себе все равно мне не понравился. Кроме того сказанное им по его же определению было для меня бесполезно. Мое неодобрение он почувствовал, или, может быть, просто увидел и потому принял вид глубокой задумчивости. Потом лицо его просияло:
      - А! М-м... знаешь, что? Пожалуй, не все так безнадежно вблизи. Словами объяснить нельзя, взять и врезать тебе Безусловный Символ - не хочу брать на себя такой ответственности, а вот ежели на примере? Поймешь - так хорошо, а нет...
      Я кивнул с видом такого пон-нятливого, но при этом скромного слушателя:
      - Значит, - пока что и не нужно.
      - Вот и ладно. Пойдем...
      Путь наш во всяком случае лежал через входную дверь, и мы снова оказались под дождем, только дождь этот был неожиданно теплым, он шумел в кронах и наискось лупил по кронам деревьев, которых сроду и не росло на мысе Хай. Здесь в густом, парном тумане угадывались а поверху и виднелись настоящие заросли, заливаемые потоком теплого дождя, затопленные неровным туманом, насыщенные неожиданно-сильными и разнообразными запахами. Я насторожился и вдруг почувствовал, что шевельнул ухом в направлении какого-то шороха, и поразился этому своему собственному движению.
      Оглянулся, - и прямо в лицо мне вместе с облаком густого смрада грянул чудовищный рев. Я не успел разглядеть его, потому что было не до того, и потом запомнил только это свое впечатление: олицетворение Смерти. Не тот символ ее, который давным-давно принят между мистиками и книжниками, не Костлявая Леди в клобуке, а настоящее: тусклый блеск громадных клыков в разверстой пасти, на расстоянии одного короткого броска или же нескольких моих, странно-коротких шагов. Никаких подробностей Ее лика, потому что достаточно этого Знака, понятного по крайней мере для всех обитателей суши. И я метнулся в страшном прыжке прочь и в сторону, и стремглав понесся сквозь влажные, мягкие, хрупкие от избытка сока заросли, а волосы дыбом стояли у меня на загривке, в крови и голове гудел неподвластный рассудку Ужас, и рассудку, вещи весьма условной, не было тут места, потому что, явив свой безусловный знак, за мной гналась без условная смерть. Что-то напрочь лишенное мистического флера или таинственности, а, наоборот, простое, как хруст костей на зубах, как десяток раскаленных когтей, вонзающихся во внутренности. Не страх - знак, заставляющий сделать все-таки выбор, а страх - приказ, который не обсуждают. Беги! Прочь, потому что тут не рассуждают. И это, и все дальнейшее я изложил человеческими словами по возвращении, припомнив и разобравшись в своих переживаниях. Тогда я не понимал и не рассуждал. Потом моя тактика бега по мелколесью и с резкой сменой направления, очевидно, принесла свои плоды и мой страшный преследователь потерял меня. Тут высокие деревья стояли реже, а низкие - чаще, и выглядели по-другому. Но не только они по-другому выглядели: Я ПО-ДРУГОМУ ВИДЕЛ. Туман здесь стелился низкими клубами, и ливень сменился изморосью. Не сказать, чтобы мое зрение ослабело, видел я по-прежнему далеко, но все видимое стало подобием рисунков, лишенных деталей реального образа, фотографии или же хорошего живописного полотна. Цветная графика, задний план мультфильма. Символ на дорожном знаке, когда не важны подробности и совершенно достаточно простого Узнавания, обличения немногого важного от всего прочего и равно-неважного. Цвета - были, только воспринимались они в /Графилон стандартного вида. Прим.ред./ аспекте. И с той стороны, откуда за мной погналась Смерть, раздался ровный, пронзительный, всепроникающий вопль, могучий, бесстрастный и угрожающий, как сирена воздушной тревоги, только такая сирена, которая возвещает конец света. Хрустнули хрупкие стволы деревьев с листьями-перьями, листьями-веерами, и с той стороны возник громадный, возвышающийся над туманом силуэт, движущийся с невероятной, уверенной ловкостью. Теперь мне не было нужды видеть крепкие, здоровые зубы Безусловной Смерти, потому что достаточно было видения этого темного силуэта, пары фаз его движений, - а я видел движущееся именно так, как будто снято на кинопленку не с двадцатью четырьмя, и не с двенадцатью даже, а с шестью кадрами в секунду, - и видение это включило механизм бегства во мне, как рычаг включает двигатель в автомобиле, совершенно не спрашивая, как это ему нравится, и не предпочел бы он какого-нибудь другого стиля поведения. Внешнее, не спрашивая моей воли, распоряжалось моими конкретными действиями, соединялось со мной просто напрямую, воедино при каждом случае, который считало важным. И я понесся снова, с необыкновенной силой и легкостью, то переставляя ноги, как привык делать это в своей прежней жизни, то без усилий меняя аллюр и прыгая боком вперед почти одновременно на двух ногах или вообще по-лягушачьи. Никакой усталости в обычном понимании тут не существовало вообще: это устройство было много проще, оно драпало, пока Силуэт присутствовал с одной из сторон и пока само оставалось живо, и останавливалось, когда сигнал переставал поступать, или когда бегство оказывалось не под силу, и оно в этом случае просто-напросто дохло. Так что бежалось хорошо, как никогда, и могу еще отметить великолепную реакцию, с которой я во время этой пробежки уворачивался от летящих навстречу стволов и ветвей. То, что заменяло страх, и что я могу назвать Императивным Страхом или "предужасом" хлестало меня, как ветер, состоящий из свистящих на лету метательных ножей, летящий параллельно земле ливень тяжелых тусклоблещущих клинков, так, что отдельные удары, при всей своей многочисленности, воспринимались порознь, и ветер этот нес меня, как ветер обычный гонит парусную лодку. И - постепенно начало проявляться то, что я впоследствии расценил как перегрев, образовалась равнодействующая из двух стремлений, одно из которых гнало меня "от" а другое "к", и благо еще, что направления эти совпадали. Скоро под ногами моими начал дробиться пленками и брызгами лучший и вожделенный источник прохлады, единственное спасение от перегрева - вода мелкого, сильно заросшего и очень обширного водоема, и мне стало труднее улавливать переходы от одного своего состояния к другому. Блаженный покой, невесомость и плотный, податливый Мир, без малейшего зазора прилегающий к телу. Что-то вроде серовато-белого светового верха. И вообще кругом ровная сероватая мгла, из которой то, что движется и поэтому только и может быть сколько-нибудь значимым, при необходимости ПОЯВЛЯЕТСЯ. И достаточно мне шевельнуться, чтобы мир двинулся вокруг меня, став важным и потому зримым. Но и здесь покой оказался недолгим, каленым стрекалом коснулось тела издалека дошедшее колебание, острое, быстрое, пронзительное, каждый следующее острие его было длиннее и вонзалось глубже, а это значило, что упругое и быстрое тело, от которого исходят острия волнения, стремительно приближается, и пора двигаться прочь, а потом пришел... запах? Это, пожалуй, было бы самым точным из имеющихся слов, но только запах этот слился с доносящимися издали толчками и изменил их: "то, с пути чего следует убраться" превратилось в "Трепещущую Смерть", лишая выбора и заставляя бежать, бежать, бежать... На одном из извивов моего бегства гонящий даже появился из серой мглы, прогонистым, длинным Знаком, который обозначал все ту же Безусловную Смерть ЗДЕСЬ. Потом, помню, свет еще как-то был, и было где-то, не могу пока сказать - где, мое представление о самой возможности видеть, память моя в форме /Схематизированный графилон. Прим. ред./несомненно присутствовала во всем этом, иначе я не смог бы ничего запомнить и потерял бы способность к дальнейшему движению через Обходимые Двери, даже пассивному, но сказать, что я ВИДЕЛ в обычном понимании этого слова, - ей-ей не могу. Именно здесь, если и не на месте назначения, неизбывном и вечном Поле Чудес в Стране Дураков, то где-то весьма близко к нему, начали проявляться парадоксальные вещи: окончательно потеряв способность хоть как-то вмещаться в пределах одной минимально-различимой альтернативы, личность моя расширилась. Поэтому с продолжающейся редукцией восприятия вновь возросла способность к интерпретации воспринятого: это был ад. Не наивно-огненный, навеянный горячечными галлюцинациями, а Страна Ночных Кошмаров, иной раз прорывающаяся у многих в виде боязни пауков-жуков-тараканов и прочей суставчатой живой машинерии, а у большинства - в виде так называемого "отвращения", как правило направленного на что-то полужидкое, слизистое, клейко-сочащееся мутной жижей.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30