Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Убить зло

ModernLib.Net / Классические детективы / Стаут Рекс / Убить зло - Чтение (стр. 16)
Автор: Стаут Рекс
Жанр: Классические детективы

 

 


Без малейшего возмущения в голосе, но произнося слова чуть медленнее и четче, чем обычно, она сказала:

— Нет смысла говорить мне каждый раз, что я лгу, — и снова углубилась в чтение.

Ты подошел к ней:

— Ладно, значит, это сделала ты. Зачем?

Она подняла на тебя взгляд, но ничего не ответила. Ты стоял, глядя на нее, затем снова пошел взглянуть на надпись, неровными буквами изображенную на камне, после чего пожал плечами, направился в ванную и вышел оттуда с полотенцем. Когда ты наклонился над статуей и стал стирать одну за другой буквы, стоя спиной к Миллисент, сзади раздался ее голос, совершенно ровный и спокойный:

— Это одна из девушек, которые живут ниже этажом и учатся живописи, дала мне карандаш. Она сказала, что это художественный карандаш. Наверное, поэтому я и подумала написать это, хотела попробовать его на чем-нибудь.

И все-таки ты думал, что это сделал Дик, у нее не хватило бы на это сообразительности. Неужели это был Дик, неужели он был здесь? Возможно, но так же возможно, что и не был. Об этом не стоило и говорить.

Вчера вечером ты не приходил сюда, он мог сделать это именно вчера. А может, она говорит правду…

С этим тривиальным эпизодом что-то, казалось, разбилось. Ты понимал, что должен что-то делать. Наконец ты был поставлен перед необходимостью что-то делать. Но тебе нечего делать, с горьким отчаянием говорил ты себе, ты ничего не можешь сделать. Ладно, ты должен как-то это сделать. Что угодно, не важно, что именно, но что-то определенное, прошло то время, когда это можно было обсуждать. Ночь за ночью ты не спал, иногда даже не ложился в постель. Твои фантазии оставили тебя, и мозг пребывал в обнаженном и болезненном состоянии. Однажды глубокой ночью ты прошел пешком от Восемьдесят пятой улицы до Бэттери и стоял там, на самом краю пирса, размышляя, утонешь ли ты, если спрыгнешь… Мимо прошли мужчина с женщиной, а потом к тебе подошел полицейский и заговорил с тобой…

Поехать в Шотландию с Эрмой? Упаси боже! Она уехала в более враждебном и нетерпимом состоянии, чем когда-либо прежде, все еще переживая свой трудный период, забрав с собой горничную, сиделку и целую дюжину чемоданов. Тогда почему бы тебе не смириться и не уехать навсегда с Миллисент? Это казалось тебе самым определенным и приемлемым. Это было бы самым разумным, говорил ты себе. Но ты даже не предложил ей этого — перспектива вашей совместной жизни казалась тебе полнейшей капитуляцией и окончательной деградацией. Тогда поезжай в Рим, к Полу, он твой сын, скажи ему об этом. А зачем тебе сын? Чтобы спрятать в его жизни свою. Конечно! Это вскоре обнаружится. Странно, как ты оживленно и разумно рассуждал на эту тему, — удивительно, что ты не сел на корабль и не пустился в погоню за этим фантомом, не попытался отчаянно ухватиться за него.

Ладно, но ты должен что-то сделать…

Ты боялся сказать Миллисент, что собираешься уйти от нее и больше никогда ее не увидишь, боялся увидеть равнодушное недоверие на ее лице. Ты просто сказал ей, что уезжаешь один и не знаешь, когда вернешься, но она должна была заметить, что манера, с которой ты это сказал, была странной. Когда ты коротко сказал Дику, что нуждаешься в перемене обстановки и уезжаешь на неопределенное время, он не выразил удивления, но был очень встревожен; ты даже не написал Джейн, которая отдыхала с детьми на море. Даже если бы тебе хотелось, ты не смог бы ответить определенно на вопросы встревоженного Дика, потому что у тебя не было определенных планов. Однажды вечером в середине июля ты отправился на Пенсильванский вокзал и сел на поезд, отправлявшийся на запад.

Активные приготовления к отъезду взбодрили тебя, упаковка вещей, устройство дел на работе, внушительная пачка чеков в банке — все это создавало впечатление определенности и целеустремленности; но в ту ночь, сидя в купе пульмановского вагона, ты чувствовал себя одиноким и несчастным, заключенным в своем маленьком ящике солидного дорогого поезда и корчился от страданий, как последний идиот. Ты убегал, как трус, но не это тревожило тебя. Куда ты едешь и что намерен делать? Проект с проблеском надежды теперь казался ребяческим, и пустым, и смешным. Тем не менее ты намеревался выполнить его. Завтра утром… Ты приглашал фантазии, но они не шли к тебе или, вымученные насильно, появлялись безжизненными, как марионетки на веревочках. И с отчаявшимся мазохизмом ты оторвался от них и бросился в мрачную реальность. Ты ехал — от ничего к ничему. Убегал — от ничего, потому что неотчетливо и неосознанно ты почувствовал глубочайшее убеждение, что то, от чего ты так слепо пытаешься убежать, навсегда останется с тобой, упорное, цепкое и вечное; это было в твоем сердце, в твоей крови и костях; не имели значения ни мучения, ни жертвы, ни безумные попытки убежать. У тебя не было никакого выхода.

Но выхода из чего? Господи, что же это было? Ты вдруг с силой ударил себя кулаком по колену, с безумной силой, и закричал, перекрывая грохот поезда: «Но это ужасно, ужасно! Это невыносимо! Клянусь, я что-нибудь сделаю!»

А затем сидел в купе, глядя в темное окно, устыженный и испуганный, всерьез размышляя, не сошел ли ты с ума.

P

Кот снова пронзительно взвыл, и опять в наступившей после этого тишине, стоя в центре холла при слабом освещении, он услышал звук капель воды, стучавших по раковине. Скорее в силу привычки, чем по необходимости (потому что мог определить его на ощупь), он подошел ближе к свету и посмотрел на ключ, чтобы убедиться, что это был тот самый ключ с двумя крупными зубчиками, другой ключ был от парадного. Он быстро взглянул вверх, когда из передней услышал, как она передвигает по ковру стул ближе к столу, чтобы читать. Это хорошо, значит, она будет сидеть.

«Это хорошо, — подумал он, — что ты хочешь этим сказать, какая разница, давай входи…»

16

Входи. Да, она будет сидеть, а ты снимешь пальто и шляпу, и она скажет: «Ты сегодня поздно, не забыл принести конфет?» — ты ничего не ответишь, встанешь и будешь смотреть на нее, а потом скажешь: «Мил, на этот раз я намерен добиться от тебя правды», и ты проведешь там час или два, потом оденешься и уйдешь домой… А может, и не пойдешь…

Приблизительно об этом ты думал, когда садился в тот поезд. Ты не произносил в уме слово «дом», но, пытаясь отыскать смысл, в ослеплении вернулся к этой идее. Сначала казалось, что в этом что-то есть. После бессонной ночи ты вышел из поезда ослепительно жарким июльским днем и взял такси до отеля. Несмотря на огромные перемены со времени твоего детства, все здесь казалось знакомым и приветливым, потому что прошло всего два года с тех пор, как ты приезжал сюда на похороны матери. В гостинице тебя никто не помнил, но после ленча, прогуливаясь по Купер-стрит, тебя узнал один из твоих школьных учителей, с которым ты возобновил знакомство в предыдущий приезд, еще ты встретил старого доктора Калпа, поседевшего и ссутулившегося, он потребовал, чтобы ты остановился и поболтал с ним… Вы вспоминали твоего отца…

Ты увидел свой дом, обветшавший, с облезшей краской, но все тот же. Окно в нише, у которого ты сидел зимой, занимаясь алгеброй, колонны над портиком с прикрепленным дверным молотком, место под кленом, где Джейн принимала своих подружек из школы, ставила летом маленький столик для чая, пренебрегая насмешками соседских мальчишек; окно, у которого ты стоял и смотрел на улицу в тот день, когда умер твой отец…

Агент по недвижимости сообщил тебе, что старый дом Сидни, как он его называл, — и это спустя двадцать лет! — сейчас принадлежал мистеру Мейзенстоду из Первого национального банка и сдавался на месяц человеку, которому принадлежала мясная лавка и у которого было восемь детей. Дом можно было купить задешево. На следующий день ты заключил сделку и тут же расплатился чеком на шесть тысяч двести долларов. Но мясник уплатил арендную плату до конца июля и просил, чтобы ему разрешили прожить здесь еще месяц сверх этого. Твоим планам приходилось подождать. Однако ты отправился к подрядчику и условился о полном обновлении дома, о ремонте, покраске, о новой печи и штукатурке — работы должны были начаться первого сентября. К этому моменту ты стал задаваться вопросом: уж не собираешься ли ты здесь жить? Ты отвечал на него уклончиво. В газете, которая теперь стала выходить ежедневно, появилась статья о невероятных усовершенствованиях, которые мистер Уильям Б. Сидни, известный нью-йоркский капиталист, намерен произвести в своем старом фамильном доме на Купер-стрит, который он недавно приобрел. Ничего не оставалось делать, ты бродил по городу, а его жители, по-видимому, недоумевали, какого черта ты здесь делаешь. Ты предпринимал прогулки за город и ходил ловить рыбу на озеро Хармон…

В середине августа ты поехал поездом в Дейтон, там нанял машину с шофером и велел ему везти тебя на запад по Милвейл-роуд. Дорога была настоящей транспортной артерией; милая деревенская дорога, по который вы с Люси катили в ее старом родстере и подскакивали на ухабах, теперь исчезла. При езде по этой гладкой, великолепной дороге мили проскакивали так быстро, что ты достиг фермы задолго до того, как ожидал ее увидеть; вы промчались мимо; на твой крик водитель остановился, развернулся и покатил назад, остановившись прямо перед домом. Здесь почти ничего не изменилось, за исключением появившихся вдали новых конюшен; дом по-прежнему слепил своей белизной среди вечнозеленых растений, а все остальные строения были выкрашены желтой краской. Все то же: позади фруктовый сад и теннисный корт. Ты хотел было выйти, пройтись по лугу и подняться на поросший лесом холм, оттуда спуститься вдоль ручья к озеру, где вы сидели с Люси в тот летний день, но ты подавил это желание. Пока ты сидел в машине, из-за угла конюшни появился всадник на лошади и стал мелкой рысью приближаться по подъездной дорожке. Это был отец Люси, постаревший, показавшийся тебе меньше ростом, но с прежней прямой осанкой. Ты ожидал увидеть его жену, но она не появилась. Когда он проскакал под воротами и в одиночестве стал удаляться по дороге, ты сказал себе, что она умерла. Никакая иная причина не могла разделить этих двоих, даже на время утренней прогулки.

Ты сказал водителю: «Назад в Дейтон». Высунулся из окна и смотрел назад, пока крупная надпись красными буквами по желтой доске «Милвейл сток фарм» не исчезла из виду. В ту ночь ты сидел нерешительный, полностью растерянный в номере гостиницы и тщетно пытался читать. Ты думал об Айдахо, но не хотел видеться с Ларри.

Тебе никого не хотелось видеть. И тем не менее ты должен кого-нибудь видеть, должен двигаться. Ты содрогнулся, вспомнив вечер, проведенный у тетушки Коры неделю назад, когда сидел на ее узком крылечке, ее кресло-качалка раскачивалась взад-вперед, пока она вела нескончаемый разговор своим пронзительным трескучим дискантом о последних часах твоей матери и о неизменном приготовлении на кухне кетчупа из томатов. Нет, возвращаться туда было бессмысленным. Не сейчас, по крайней мере, и не через месяц. С кем там разговаривать? Разве там был кто-нибудь, кому можно было бы что-то сказать?

Утром ты уехал поездом в Кливленд, прибыв туда в середине дня, направился со своим багажом в гостиницу «Огайо» и зарегистрировался. Было жарко и знойно, ни единого спасительного ветерка с озера, некоторое время ты бродил по улицам и наконец оказался перед Клубом охотников за соколами — но ты не зашел в него. Ты постоял там, затем с поникшими плечами ушел восвояси. Вскоре ты вернулся в отель, где десять минут провел у портье, изучая расписание поездов, затем поднялся в номер и собрал чемоданы, которые распаковал всего три часа назад. Присев на кровать, ты заказал разговор с подрядчиком, и тебе сообщили, что все готово к тому, чтобы начать работы по дому точно с первого сентября, в ту же минуту, как выедут мясник и его семейство. Часом позже поезд мчал тебя на восток.

Тебе пришлось сойти в Олбани в пять часов утра и около часа ждать поезда на Бостон, где ты сделал еще одну пересадку, на этот раз на поезд, отправлявшийся на север.

В ожидании очередного поезда ты провел ночь в гостинице в Портленде, и раннее утро застало тебя в дребезжащем местном поезде, двигавшемся в сторону лесов Мейна. Сойдя на станции в Пайнвилле около полудня и следуя указаниям, которые ты записал в офисе двумя месяцами раньше, ты нанял «форд» в небольшом гараже при дороге и минут двадцать трясся по узкой грязной дороге, забираясь в глубь леса. Наконец «форд» остановился перед маленьким коттеджем, располагавшимся в середине поляны; с одного конца громоздилась куча напиленных дров, поднимаясь выше крыши домика; из-за этой кучи появился какой-то человек и стал медленно приближаться к тебе.

Да, сказал он, его зовут Стив, и это его усадьба; да, сказал он, тропинка на Бакит-Лейк сворачивает вправо от дороги, как раз за опушкой этой поляны. Ты не пропустишь поворота; около трех миль налево уходит старая лесная дорога, а на Бакит-Лейк нужно свернуть вправо. Да, конечно, ты можешь оставить у него свои вещи, но он сможет доставить их только послезавтра. Ты достал из чемодана зубную щетку и расческу, передал ему вещи, расплатился с водителем «форда», прошел по дороге несколько сотен футов до того места, где поворот на тропинку был отмечен упавшим деревом, и углубился в лес.

Первые две-три мили ты довольно уверенно шагал по тропинке, но затем стал сомневаться, в одном месте, когда внезапно тропинка вывела тебя на широкую поляну, которая в дождливый сезон, видимо, была болотом, ты рыскал по лесу около часу, прежде чем снова нашел тропу. Даже в лесу поддеревьями было жарко, пот стекал по твоему лицу и по спине, пока ты шагал, повесив пальто и пиджак на руку, в неуместном здесь и неудобном деловом костюме и в начищенных кожаных туфлях. Ты давно оставил позади дорогу; тропинка казалась бесконечной.

Предполагалось, что она тянется на семь миль, и ты начинал чувствовать беспокойство; ты взглянул на часы; может, ты сбился с пути? Ты зашагал быстрее, через несколько минут за стволами деревьев появился просвет, и ты вдруг оказался на краю зеленой лужайки, которая мягко спускалась вниз к берегу озера — миниатюрному круглому озерку не более трех сотен ярдов в диаметре, окруженному со всех сторон густым зеленым лесом. Невдалеке, справа от тебя, стояла небольшая хижина, и ты чуть ли не бегом кинулся к ней с криком: «Эй! Шварц! Привет!»

Он лежал в траве за хижиной и читал книгу. На твои крики он вскочил и бросился к тебе навстречу с удивленной и радостной улыбкой:

— Билл! Боже, как ты забавно выглядишь! — И он горячо пожал тебе руку. — Все-таки ты приехал!

За эти три недели десятки раз ты готов был все ему рассказать — для этого ты и полез в эту глушь. Тебе казалось, что, рассказав ему, ты испытаешь невероятное облегчение; если произнесешь все это вслух, все детали и случаи, а потом скажешь: «Вот что ты об этом думаешь? Разве это не чепуха?» Может, поэтому ты и не решился это сделать, потому что это было единственным концом, за который ты мог потянуть; если это казалось необъяснимым и нелепым самому тебе, как это будет выглядеть в рассказе, что он может сказать, только то, что ты сходишь с ума? Может, ты ожидал от него чего-то еще. В нем был какой-то свет, которого он никому не показывал — ты просто знал, что он у него есть. У него была какая-то тайна, всегда была; каждое лето он уезжал в эту хижину на два месяца, абсолютно один, — ты был единственным человеком, которого он пригласил сюда.

Когда ты плавал, ловил рыбу, бродил по лесу, читал его книги и лежал на траве, разговаривая с ним, на траве под открытым, усыпанным звездами небом, а над тобой пролетал мягкий шепот деревьев, у тебя было ощущение, что твое здравомыслие оказалось во власти дурного духа и ты ищешь слово, способное изгнать его. Уставший после дневного напряжения, так как Шварц был невероятно активным и ты с трудом поспевал за ним. Он сидел в лодке, вытащенной на берег озера, курил, вокруг спускались сумерки, и после долгого молчания говорил:

— Нет, не думаю, что это важно, но этого, конечно, никто не сможет доказать. Просто потому, что я не могу представить себе организм, который заставляет действовать кто-то, помимо его самого. Разве только стимулы, но это другое дело. Если ты дотронешься до меня раскаленным железом, я отпряну, но железо здесь только внешнее; пружина моего действия находится внутри — это желание отстраниться от того, что может причинить боль. Все моральные и этические нормы не что иное, как то же раскаленное железо — Христос и Магомет, Кант и Кальвин, и Энтони Комсток — все они, собственно, одинаковы — невротические кузнецы, которые бросают железо в пламя, раздувают кузнечные меха, затем выдергивают нас и куют.

Ха! По меньшей мере, только некоторые понимают, почему мы отпрыгиваем, — но остальные только скрываются за дерево и строят им рожи…

Это была его любимая тема. Ты молча сидел, курил, лениво прислушиваясь к его болтовне, размышляя, почти спокойный… Горячее железо… Слова… Чушь!

Его отпуск подходил к концу, на День труда Шварцу нужно было уезжать. Ты проводил его по тропинке до Уилсона. Довольный и обрадованный твоим решением остаться, он договорился со Стивом, что он будет снабжать тебя продуктами, а также чтобы он приготовил хижину и лодку на зимовку, когда ты соберешься уезжать. Днем за ним пришел «форд», ты стоял и махал ему вслед, пока он не скрылся из виду, а потом один зашагал по тропе назад.

Ты вынес одиночество всего две недели. После первого же дня и ночи ты стал бояться, во всяком случае, тебе стало крайне неуютно. Все, что в его присутствии было таким приветливым и мирным, — лес, тихое крошечное озерко, обволакивающая тишина, время от времени нарушаемая только пением птиц, шорох невидимой белки или мускусной крысы, — все стало невероятно враждебным и угрожающим. Ты не хотел выходить на озеро в лодке, озеро казалось бездонным, запретным и ужасающим; а что касается леса, то однажды, когда ты направился к вершине холма, куда часто хаживал с Шварцем, ты повернул на полдороги, какой-то момент стоял, затаив дыхание, в самой чащобе леса, а затем стремительно побежал назад по своим следам, чтобы поскорее увидеть сквозь редеющий лес поляну с хижиной и озеро. Хуже всего было по ночам: ты не мог заснуть и, лежа с открытыми глазами в темноте, глазел на квадрат окна, прислушиваясь к тишине…

Как-то, сидя в сгущающихся сумерках у самой воды, ты обнаружил, что раздумываешь о том, что произойдет, если ты выплывешь в лодке на середину озера и спрыгнешь в воду. Естественно, если ты не поплывешь, то утонешь; но сможешь ли ты удержаться от того, чтобы не плыть? Лодка будет находиться от тебя всего в нескольких футах. Сможешь ли ты устоять против желания ухватиться за ее борт?

Даже если тебе удастся захватить лодку и она затонет, до берега всего миля с небольшим. Сможешь ли ты держать неподвижными руки и ноги и уйти на дно? А что, если набить карманы камнями или привязать их в сумке к шее?

Это было бы ужасно, ты не смог бы этого сделать. Открыть глаза и увидеть хижину, лес и небо… Ты наклонился и пошлепал рукой по воде, вздрагивая, затем встал, вернулся в хижину и постелил себе постель, взяв еще одно одеяло, потому что ночи стали заметно холоднее.

Утром, сразу после завтрака, ты направился по тропинке к Уилсону. Он не мог прийти за твоим багажом в тот день, а для того, чтобы вызвать «форд», ему нужно было проехать шесть миль до ближайшего телефона. Ты был вынужден остаться в его коттедже до следующего дня, когда около полудня появился «форд» и доставил тебя в Пайнвилль. Стив встал на заре, чтобы привезти твои вещи. В Портленде ты сделал пересадку на Бостон и прибыл туда поздно вечером. Ты провел ночь в отеле, намереваясь доехать до Олбани на следующий день, а оттуда до Огайо, но, когда настало утро, ты решил, что лучше поехать в Нью-Йорк, и взял билет на скорый поезд.

По мере того как на южном берегу увеличивались в размере «Мерчантс лимитед», ты сообразил, что уже прошла середина сентября и что работы по ремонту дома, возможно, уже закончены — тебе сказали, что это займет всего две недели. Собственно, ты уже знал, хотя и не признавал, что больше никогда не вернешься в однажды оставленную тобой шелуху кокона. Как всегда, ты ничего не собирался делать. Значит, ты хотел остаться в Нью-Йорке? Нет. То есть — нет. Джейн и дети уже вернулись с моря; нет, занятия в их школе начинаются только ближе к октябрю.

Эрма, вероятно, еще в Европе, она не писала тебе по меньшей мере месяц. Дик… О, но какое это имеет значение?

На Гранд-Сентрал ты погрузил багаж в такси и назвал водителю адрес на Восемьдесят пятой улице. Улицы были забиты машинами, ты едва двигался, и тобой все больше овладевало нетерпение; и ты понимал, что напряжение становится все сильнее, доходя до точки взрыва, с трудом принудил себя сохранять спокойствие: застанешь ли ты ее дома? Будет ли она одна? Лучше было позвонить ей из Бостона. Но в Бостоне ты собирался двинуться в Огайо… Господи, что же водитель не может объехать этот проклятый лимузин, который занял собой всю дорогу?!

Она была дома. Одна. Водитель такси отказался помочь тебе из-за замечания, которое ты ему сделал по поводу его мастерства, и ты запыхался, поднимая два тяжелых чемодана по лестнице. Было не по сезону жарко. Руки у тебя дрожали, когда ты вставлял ключ. Она сидела в пурпурном кресле в одном халате, пришивала пуговицы и пила лимонад; оба окна были раскрыты настежь.

— Привет, — сказала она, — мог бы послать телеграмму, а то я могла уйти.

Поставив чемоданы в спальню, ты уселся и вытер пот со лба, а она принесла стакан лимонада и сказала, что тебе нужно принять душ. Еще она сказала, что совсем не выходила и что было очень тихо; Грейс уехала в Атлантик-Сити, но скоро вернется; появилась новая комедия, очень милая, она смотрела ее три раза. Ты сидел, слушал ее, смотрел на нее и думал, что просто невозможно, чтобы такое создание существовало… После того как ты вышел из ванной, она присоединилась к тебе в спальне… Потом ты поехал обедать.

Это было два месяца назад, день в день. К следующему утру ничего не изменилось; вместо того чтобы отсутствовать две недели, ты мог уйти всего на ночь. В первые два-три дня все казалось внове, но вскоре ощущение новизны исчезло. Шварц за своим столом — что ж, в этом не было ничего нового и волнующего. Нигде ничего нового. До середины октября ты оставался в клубе, но почти все ночи проводил у нее; затем возвратилась Эрма, и снова все пошло по кругу, в который уже раз. Обеды, бридж, собрания правления, Лаусон бегает по офису с этим всезнающим блеском в глазах — возможно, он этого вовсе не сознает…

И тем не менее перемена была. Ты не мог бы определить ее словами и не понимал ее смысла, только испытывал смутное ощущение завершения судьбы. Ушла надежда, а с ней и ирония. «Вот я пришел со своей сиятельной принцессой», — бывало, говорил ты себе, открыв дверь и пропуская вперед Миллисент в маленький ресторанчик на Бродвее, где вы обычно обедали. Это прошло — мрачная, но внезапная искра юмора была заменена чем-то, может, и не таким мрачным, но бесконечно более глубоким. Эта шутка была слишком старой. Однажды ты попытался сам себя уговорить на ироническое восприятие каприза судьбы; теперь смирение само тупо овладело тобой, но спасительная ирония исчезла. Только четыре вечера назад, в том же ресторане ты сидел и наблюдал, как она методично ломает хлеб на крошечные кусочки и бросает их в суп. И когда она сказала: «Я думаю, хлеб очень вкусен в супе», в тебе ничто не улыбнулось, не дернулось, вообще никакой реакции; это часто повторяющееся заявление, как и все остальное, казалось, потеряло даже банальность.

Еще одна зима; через месяц снова наступит Рождество. Тебе стоит купить ей еще одну шубку и подарить утром в Рождество. Эрма говорит, что ты чертовски плохо выглядишь и что у тебя нрав как у верблюда, на котором она в тот раз каталась в Хардайе. Она говорит, что тебе нужно на год уехать за границу. Почему бы и нет?

Дик тоже два-три раза заговаривал об этом, хотя, кажется, его это смущает, то есть ты впервые видел его таким.

Уж не пытается ли он убрать тебя? Вряд ли, это не в его стиле. Тебе стоит прямо спросить его об этом, тогда ты будешь знать. Ты мог бы спросить его сегодня утром, когда он зашел к тебе в кабинет, казалось сам не зная зачем. Он сказал что-то насчет здравомыслия Джейн, но это тебе ни о чем не говорит.

Даже если они не знают, даже если она сказала тебе тогда всю правду, какое им до этого дело? Джейн с ее вечно важным видом человека, который видит вещи, которые ты не можешь увидеть! О, она знает, что для тебя хорошо! Конечно, она знает все, так же как и тридцать лет назад — даже больше, — когда ты упал и пытался не плакать и у нее было такое выражение на лице.

О, оно было достаточно добрым. Как она была добра, как добра и понятлива, тогда как твоя мать стояла рядом с идиотской, бессмысленной улыбкой…

Если не у Дика, почему бы тебе не спросить у Джейн?

Неужели это так важно? Но тебе нужно знать, знают ли они. Ты не собираешься и дальше, как жалкий идиот, терпеть, чтобы они обсуждали все это за твоей спиной, пытаясь решить, что им с тобой делать…

Что она в точности сказала? Она сказала, что виделась с Джейн? Да. Позапрошлым вечером, а кажется, год назад. Ты пришел после обеда, очень рано, а она еще не вернулась домой. Ты вспомнил, что не сказал Шварцу о машине, достал из шкафа телефонный справочник, чтобы найти его номер, затем сидел за столом, ожидая, когда он ответит по телефону, а справочник лежал перед тобой, и ты безразлично скользил взглядом по его обложке, беспорядочно исчирканной карандашом — это была привычка Миллисент, которая когда-то забавляла тебя; и вдруг ты увидел среди множества номеров один номер, который приковал твой взгляд: Челси 4-3-4-3. Ты бросил трубку, схватил справочник и внимательнее пригляделся к ее каракулям; безусловно, это не ты написал здесь этот номер, но никакой ошибки: Челси 4-3-4-3.

Это было за полчаса до того, как она стала отпирать дверь. Ты подождал, пока она снимет пальто и шляпу, затем протянул к ней справочник, указал на записанный телефон и спросил:

— Это ты записала его здесь?

Она взглянула и ничего не ответила.

— Послушай, — сказал ты, — если ты способна хоть однажды сказать правду, сделай это сейчас. Это ты записала?

Она кивнула:

— Да, сейчас я вспомнила, я записала его однажды, когда…

— Зачем?

— Ну, иногда я нахожу номер, а потом забываю его, поэтому я записала его…

— Чей это номер?

Она не стала снова смотреть на номер, она упорно глядела на тебя и наконец сказала:

— Я не помню.

В течение получаса, пока ты ее ждал, ты клялся, что выколотишь из нее правду, выдавишь ее из нее, теперь ты даже не злился, был решителен и совершенно спокоен, только хотел знать правду.

— Тебе лучше сесть, нам придется разобраться с этим. — И подвинул свой стул ближе к ней. — Постарайся быть осторожнее с тем, что мне говоришь, потому что это тот момент, который я намерен выяснить. Я хочу знать, когда и зачем ты звонила моей сестре Джейн.

— Я действительно забыла, что это телефон твоей сестры, — сказала она.

— Хорошо, говори.

Целый час понадобилось, чтобы добиться от нее ответа, и каждый раз она давала разные ответы. Знала ли о нас Эрма? То знала, то не знала, во всяком случае, она с ней не виделась. Сначала она сказала, что встречалась с Джейн два раза, затем — что только один раз. В основном здесь был задействован Дик. Еще весной Дик послал за ней и предложил ей пятьдесят тысяч долларов, если она оставит тебя в покое, уедет куда-нибудь и не станет сообщать тебе, куда именно. Когда она не согласилась, он удвоил свое предложение. Этой осенью, совсем недавно, он снова пожелал с ней увидеться, на этот раз, когда она отказалась от денег, он стал ей угрожать. Затем пришла Джейн и умоляла ее. «Она упрашивала меня весь день», — сказала она. Она взяла день, чтобы все обдумать, и записала ее телефон всего неделю назад, когда звонила Джейн и сказала, что решила не уезжать.

Сначала ты этому поверил. После того как ты выбил из нее все, что смог, и попытался сложить все обрывки информации и решить, что было правдой, а что она придумала, ты оделся и направился на Десятую улицу. Она не спросила тебя, куда ты уходишь и вернешься ли, она просто сидела в кресле, спокойно наблюдая за тобой.

Может, уже через две минуты после твоего ухода она читала книжку. Ты так и не пошел к Джейн, прошел мимо, не решившись войти, потому что не мог придумать, как все сказать. А если это была ложь? Нет, в ее рассказе было слишком много достоверных подробностей, несмотря на некоторые противоречия, она не могла бы все это придумать. Когда наконец ты удалился от дома Джейн и взял такси до Пятой авеню, ты подумал, что будет лучше всего спросить об этом Дика, а потом дать им всем знать, что ты не желаешь, чтобы кто-то совал нос в твои дела.

И после этого, вчера, ты вообще не пошел в офис, как паршивый трус, упаковал чемоданы! Ты нашел пистолет и сидел на кровати целый час, рассматривая его, как будто это могло придать тебе мужества. Днем ты поехал к Джейн, дома ее не оказалось, она должна была вернуться только после обеда. Это уже не имело значения.

Не обманывай себя.

Вчера вечером, увидев тебя, Миллисент была удивлена. Конечно, ты не позвонил, но не это удивило ее; кстати, ты понял это по тому, как она смотрела на тебя, хотя ничего не говорила. Ты сказал ей, что не стал спрашивать ни Джейн, ни Дика, но собираешься это сделать и, если выяснится, что она лгала, ты заставишь ее заплатить за это. Она сказала, что ты не будешь их расспрашивать. Она сказала так, как будто это не имело никакого значения: «Ты не будешь их расспрашивать». Ты спокойно сказал, что на этот раз она ошибается, ты обязательно их спросишь, самым решительным образом; и затем внезапно глубоко у нее в глазах промелькнул этот крохотный огонек, и она сказала без малейшего изменения в тоне:

— Все равно, я все решила.

Господи, да какое имеет значение, что она сказала? Ты должен был знать к этому времени! Что она говорит! Ты тоже это понимал, ты ни черта не верил ей, но ты набросился на нее, ты все начал снова, разрываясь на части…

Она спокойно заявила, что Дик никогда о тебе не говорил, что она не видела его несколько месяцев. Она никогда не виделась с Джейн, никогда ей не звонила; этот телефон она записала как-то раз летом, когда захотела написать тебе о чем-то письмо и не смогла получить твой адрес в офисе. Она надумала позвонить Джейн, а когда нашла телефон, вспомнила, что Джейн на взморье. Дик никогда не предлагал ей денег за то, чтобы она оставила тебя, но все равно она думает, что может получить от него деньги, потому что он ей сочувствует…


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17