Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Убить зло

ModernLib.Net / Классические детективы / Стаут Рекс / Убить зло - Чтение (стр. 2)
Автор: Стаут Рекс
Жанр: Классические детективы

 

 


Он сосет молоко у своей сестры!»

Ну и пусть ты действительно прятался за ее юбкой.

Разве это хуже, чем быть привязанным к роскошной ночной рубашке Эрмы, приобретенной на рю де ля Пэ, или быть прикованным сталью к черной непроницаемой броне женщины, живущей здесь, наверху? Ба! Конечно, каждый хоть раз в жизни думает об инцесте, только не смеет в этом признаться. Отвращение к проявлениям инцеста заложено в людях физиологически, но кто говорит о физиологии? Только не ты. Ты не виноват в том, что тебе снилось, когда ты был ребенком или мальчиком, но ты знаешь, о чем ты думаешь, став мужчиной, когда говоришь, что Джейн была для тебя женщиной. Ты имеешь в виду то ощущение надежности и покоя, которое испытывал в те редкие блаженные часы довольства жизнью, ту замечательную уверенность, которая приходила от прикосновения ее руки и от звука ее голоса. Эти чувства ничего не стоит истолковать таким образом, чтобы намарать о них дешевый роман того сорта, что продаются в любой подворотне.

Но ты никогда не был благодарен ей за это, и вся исходящая от нее благость не принесла тебе пользы. В тот раз, когда, приняв предложение Дика, ты приехал в Кливленд забирать свои вещи, Джейн вместе с остальными членами семьи молча выслушивала грандиозные планы, о которых ты разглагольствовал с преувеличенным энтузиазмом. В тот вечер она усадила тебя за стол на место, раньше принадлежавшее отцу, и ты обратил внимание, что мать восприняла это спокойно, даже с удовольствием, только потому, что так решила Джейн.

На следующее утро Джейн застала тебя за укладкой чемодана.

— Билл, боюсь, ты решился на это, потому что должен помогать семье. Но ты не должен, правда не должен. Торговля идет гораздо лучше, и мне действительно нравится это дело. Тебе нужно сходить в аптеку и посмотреть на все мои новшества. Увидишь, фонтан просто прелесть. Мне всего лишь двадцать пять лет, и, пожалуйста, не думай, что я собираюсь здесь состариться.

Если дела пойдут так и дальше, через несколько лет мы сможем продать магазин с большой выгодой.

Ты бы ни за что не признался в настоящих причинах своего решения и сделал вид, что оскорблен:

— Господи, может, ты думаешь, что я нанялся чистить улицы! Это настоящее дело, Джейн. Пять тысяч в год для такого юнца, как я, — это тебе не кот начихал!

— Дело в том, что это не для тебя. Я очень рада и горжусь, что тебе сделали такое предложение; представляю, как эта новость поразит всех ребят в городе. Но я так же горжусь тем твоим вторым рассказом. Он кажется мне очень удачным.

Ты зарделся от похвалы, но возразил:

— Я написал уже около двадцати рассказов, и большинство их ужасно.

— Я имею в виду тот второй опубликованный рассказ. Билл, не давай им проглотить себя! Может, ты думаешь, что я уговариваю тебя, потому что сама хочу заниматься магазином. Но это не так. Если бы ты был старше меня, может, все пошло бы по-другому. Магазин может вполне прилично содержать всех нас. Что, если ты не добьешься успеха за два-три года или даже за пять?

Все было бесполезно! У тебя в кармане лежали пятьсот долларов, которые Дик выдал в качестве аванса, таких денег ты еще не видел. Большая часть этой суммы ушла на уплату старых долгов, о которых не знала даже Джейн.

Она сделала еще одну попытку отговорить тебя от деловой карьеры через четыре года, когда магазин был продан и ты приехал помочь «снять с крючка простака», как сама выразилась в письме. На самом деле тебе пришлось только подписать несколько документов; Джейн блестяще провернула эту сделку. Она была в полном расцвете сил, сияющая и уверенная, и, хотя ее собственное будущее рисовалось совершенно неопределенно, она не испытывала ни малейших сомнений.

— Я еду в Нью-Йорк и забираю с собой Розу и Маргарет. Мама хочет остаться здесь с тетей Корой. Благодаря твоей щедрой помощи Ларри сможет со следующего месяца ходить в колледж и ни о чем не беспокоиться.

Вот так, ясно и четко. В ту ночь у вас с Джейн состоялся очень долгий и самый откровенный разговор за всю вашу жизнь. Ты признался ей в своих сожалениях, и она взывала к тебе со слезами на своих прекрасных глазах. Тебе невероятно хотелось сказать: «Возьми меня с собой в Нью-Йорк. Давай будем жить вместе. Во всем мире только ты одна что-то значишь для меня. Я буду писать или найду еще какую-нибудь работу. Может, когда-нибудь ты сможешь мной гордиться».

А почему бы нет? «Привязанный к переднику своей сестры». Нет, не совсем так. Тебя одновременно и тянуло к ней, и что-то отталкивало. Дно этой соблазнительной уютной гавани было усеяно опасными подводными камнями. Может, за всем ее тактом, компетентностью и замечательной силой тебе виделось властолюбие, которое со временем сделает тебя жалким и нерешительным рабом ее воли и сострадания. Или это было какое-то простое чувство, из тех, которые так трудно облечь в слова.

Ее попытка оказалась бесполезной. Когда на следующий день ты уезжал в Кливленд, все, кроме Ларри, плакали; этот отъезд не был похож на предыдущие; он означал начало конца вашего дома и семьи.

В этом смысле еще более бесполезными оказались твои собственные попытки помочь Ларри. Конечно, в таких внешних моментах, как место в жизни, его кратковременные приятели и интеллектуальные интересы, эти попытки оказывали на него некоторое воздействие.

Однажды Ларри даже охотно последовал твоему совету в выборе костюма, а быть ближе к человеку, чем его одежда, невозможно. Но в менее существенных вопросах твоя личность не оставила в нем ни следа.

Как поразительно, что он иначе, чем ты, перешел от сумрака колледжа к яркому дню самостоятельной жизни! Он примчался с запада в Нью-Йорк, как теленок, доверчиво и требовательно толкающий мать в живот в поисках молока. Прошло около недели после того, как Эрма вернулась из Европы, потеряв своего бесподобного Пьера, и мы только что встретились с ней за ленчем.

Ларри был приятно поражен роскошной обстановкой офиса, но вовсе не испытывал благоговейного восторга. Почти сразу же он заявил, что ни разу должным образом не поблагодарил тебя за то, что ты дал ему возможность закончить колледж, но невероятно благодарен тебе и что возместит все добром, как только сможет, как страшно он рад, что все уже позади.

— В основном вся эта учеба ерунда. На самом деле никто не знает того, что преподает, за исключением футбола. Я рад, что закончил колледж. Ты уже решил, с чего мне начать разносить на части это здание?

Он предоставил решать все тебе. А ты этому радовался, не подозревая, что при юношеской энергии, бьющей фонтаном, его просто не интересовали подробности устройства. Кроме того, все было уже решено. Дик проявил исключительное благородство и отнесся к Ларри благожелательно и сердечно, как если бы он был его младшим братом.

Полгода Ларри проработал на заводе в Огайо, еще шесть месяцев провел в мичиганских рудниках, потом несколько недель в Нью-Йорке, а затем его работу прервала война.

Письма Ларри и Джейн были той единственной живой связью с конечными потребителями несущих смерть стальных игрушек, поставка которых приносила Эрме по шесть тысяч долларов в день. Как казначей корпорации, ты имел возможность наблюдать за сумасшедшим приростом бессовестных доходов с подходящим случаю ироническим восхищением. Но, как цензор, ты считал, что рассказы Ларри из окопов послужили бы великолепным фронтисписом для толстеющих на глазах гроссбухов, которые каждый вечер запирались за массивными стальными дверьми в подвалах Бродвея.

Вернувшись с войны капитаном с множеством наград, Ларри как ни в чем не бывало уселся за свой рабочий стол. В глазах его читался вопрос, которого не было прежде, но он предоставлял тебе самому догадываться о его смысле. Смотрел ли он так на Джейн? Но что ты знал об отношениях Ларри и Джейн?

Еще очень молодым, он завоевал себе на фирме прочное положение, так как хорошо знал цену своим способностям и энергии. Но в течение многих месяцев, незаметно слагающихся в годы, ты почувствовал в отношении его некое загадочное смущение. Тебя мучила природа этой неловкости, ты пытался понять, почему тебе так тревожно, не подозревая, что его успехи в работе оправдывали твое согласие на деловую карьеру у Дика.

Взрыв произошел в неожиданно трудный момент. Незадолго до этого Ларри удалось с поразительным успехом завершить переговоры о поставках металлоконструкций для сооружения Кумберлендского моста в Мэриленде. Ты слышал, как Дик предложил ему значительное вознаграждение, гораздо больше тех премий, которые когда-либо получал ты. Трудность же момента заключалась в том, что накануне вечером Эрма впервые обнажила свои прелестные зубки, показав себя с совершенно новой, крайне неприличной стороны. В результате на следующий день захотелось посидеть за ленчем в одиночестве, и настойчивое желание Ларри составить тебе компанию было неприятно. Когда сразу после того, как вы заняли обычное место за угловым столиком в клубе, он объявил, что хочет уйти из «Карр корпорейшн», ты испытал лишь легкое раздражение, как если бы он сообщил, что намерен бросить в твою тарелку с супом муху.

— Ты, конечно, не серьезно, что это за шутки?

— Я не шучу. Я намерен уволиться.

— Господи, да ты с ума сошел! Что с тобой стряслось? Что ты надумал?

Ларри отпил глоток воды и развернул салфетку, явно испытывая замешательство:

— Труднее всего, Билл, объяснить тебе, почему я принял такое решение. Ты был ко мне так добр, и с твоей точки зрения это выглядит каким-то безумием. Боюсь, я не смогу как следует все объяснить. Только эта жизнь не для меня. Бизнес — это не то, чем мне хотелось бы заниматься. Найду себе еще какое-то занятие — в наше время все ищут свою дорогу, — но эта колея явно не для меня.

— Ты должен был понять это еще семь лет назад, прежде чем мы с Диком позаботились о тебе, дали возможность…

— Я понимаю и ценю все, что вы для меня сделали.

Но я только недавно все осознал. И при этом не думаю, что в долгу у компании. Если бы я только мог рассказать тебе, Билл, что я чувствую, думаю, ты понял бы меня. У тебя настоящий дар понимания людей.

Он продолжал свои объяснения, которые, по сути, ничего не объясняли, впрочем, ты едва его слушал. Тебя охватила злость и чуть ли не ужас, природу которых сейчас ты понимаешь гораздо лучше, чем в тот момент.

И неудивительно: ситуация и в самом деле складывалась незаурядная; для тебя его решение имело важный и трагический смысл. Оно означало, что Ларри с отвращением выплюнул то, что ты без особого труда проглатывал и переваривал. По сути, его поступок означал именно это, и тебя охватила настоящая паника. Ты всегда считал себя более тонкой натурой, слишком утонченной, чтобы комфортно чувствовать в этом логове гиен, но Ларри! Думать об этом было невыносимо.

Он сидел напротив и, несмотря на все выражения благодарности, сожаления и твою смущенную озабоченность, выглядел совершенно невозмутимым и непоколебимым. Ты с усмешкой спросил его:

— И что же ты собираешься делать?

— Не знаю. Благодаря вашей с Диком щедрости у меня есть приличные сбережения, так что, может, куплю ранчо Мартина в Айдахо, куда я ездил прошлым летом.

Он его дешево продает.

— Будешь разводить скот?

— Возможно. Или найду себе работу в лесничестве. Пока не знаю.

Видимо, он не сегодня это задумал.

В тот же вечер он пошел навестить Джейн в ее доме на Десятой улице, где всегда, даже в присутствии хозяйки, чувствовал себя неловко, как свинья на шелковой подушке. Тебя постоянно возмущало это ощущение, и ты пытался его перебороть. Какого черта, убеждал ты себя, ты ведь не безграмотный невежда; ты читал Нормана Дугласа и Литтона Стречи, посещал концерты Международного союза композиторов. Но в этом интеллектуальном море на Десятой улице ты плавал с трудом, чаще оставаясь на берегу, потому что они с самого начала заплывали на слишком большую глубину; ты прислушивался к их жаргону со смущенным презрением и ненавидел Джейн, когда она принималась объяснять тебе, кто такой Павлов. Твои визиты становились все более редкими.

И в тот вечер ты ожидал застать у нее обычное общество, мужа Джейн (если он не читал где-нибудь лекции бог знает о чем), пару писателей, по меньшей мере одну начинающую актрису и разных радикалов, сотрясающих гостиные своими ожесточенными спорами. Ты собирался отвести Джейн в уголок и убедить ее, чтобы она привела Ларри в чувство. Но застал комнаты на первом этаже погруженными в темноту и поспешил подняться наверх, не обращая внимания на неуверенные протесты горничной. В комнате ты нашел только сестру и Ларри.

Ларри так вздрогнул при твоем появлении, как будто ты застал его копошащимся в твоем столе. Джейн, казалось, просто обрадовалась тебе:

— Билл! Ну вот, теперь почти вся семья в сборе.

За прошедшие шесть часов ты немного успокоился, к тому же еще не подозревал о глубине нанесенной тебе раны; поэтому подошел взглянуть на младенца Джейн, произнеся подобающие случаю похвалы, после чего все спустились вниз, и только тогда ты заметил:

— Полагаю, Ларри сказал тебе, что решил начать новую жизнь.

— Да, конечно.

— Мы только что об этом говорили, — сказал Ларри. — Джейн считает, что это правильно.

— Значит, это настоящий заговор.

— Но не преступный же. — Джейн подошла и, усевшись на подлокотник твоего кресла, положила руку на твою. — Не сердись, Билл, милый.

— Если бы я сердился, все было бы иначе. Я только считаю это безумным и даже непорядочным поступком.

После всего, что я сделал…

— А что ты сделал?! — едва не взорвался Ларри, но тут же сменил тон: — Я не то хотел сказать. Ты можешь подумать, что я подвел тебя. Но боже, я не так уж важен для компании. У вас там десятки таких же работников.

— У нас вовсе нет десятков работников, которые обладают такими же способностями и перед которыми открывается такое же блестящее будущее, как перед тобой.

А кто подготовил все это и облегчил тебе карьеру? Да, я знаю, ты много работал и добился отличных успехов.

Вполне возможно, что ты окажешься гораздо полезнее меня, но не только твои качества проложили тебе путь в компании.

Ларри хотел что-то возразить, но удержался. Джейн, чья рука все еще лежала на моей, вдруг встала и приблизилась к нему:

— Ларри, уходи и дай мне поговорить с Биллом наедине. Прошу тебя, уйди.

Он ушел, бросив на ходу, что увидится со мной утром в офисе. Джейн вернулась к твоему креслу.

— Надеешься, что сумеешь погасить мое детское раздражение, — язвительно заметил ты.

— Да, — неожиданно подтвердила она, снова погладив меня по руке. — Только не знаю, насколько оно детское. Ужасно жалко!

— Что я так нерассудителен?

— Не надо так, Билл. Вопрос не в том, что кто-то поступает неразумно. Это огорчило тебя. Я так и сказала Ларри, когда он впервые об этом заговорил, и тогда же сказала, что одобряю его решение.

— Значит, это все готовилось заранее. Представляю себе, как вы с Ларри прикидывали, сумею ли я оправиться от этого удара.

Ответа не последовало. Ты поднял голову и во второй раз в жизни увидел слезы на глазах Джейн, все таких же прекрасных. Ты неловко заерзал в кресле.

— Ты единственный человек, о котором я плакала, — наконец сказала она. — Не знаю, значит ли это что-нибудь. Я переживаю о том, как что-то не так отразится на тебе, больше, чем на мне, не говоря уже об остальных.

Например, с Виктором я могу подолгу спорить о том, что лучше для Ларри, притом довольно ожесточенно. Но с тобой это невозможно, потому что для тебя имеет значение только то, что Ларри собирается уходить, и это причиняет тебе боль. Думаю, я до тонкостей понимаю все, что ты чувствуешь.

Тебе нечего было на это сказать. Ты вдруг совершенно забыл о Ларри и едва подавил порыв рассказать Джейн о ссоре с Эрмой накануне. О твоем унизительном положении на работе, даже о твоем внутреннем чувстве униженности, в котором ты сам себе избегал признаваться. Ты промолчал; сдержанность стала слишком привычной для тебя. Минутой позже в холле послышались голоса Виктора, Розы, Маргарет и других гостей.

Через месяц Ларри уехал на Запад. Если даже Джейн не смогла добиться успеха, какими же бесполезными были твои попытки изменить его!

Ты мог вечно кружиться в этой клетке. Был такой человек, парень с большими худыми руками, от которого постоянно пахло смесью одеколона с потом. Это произошло в Кливленде много лет назад. Когда ты узнал, что через неделю он покончил с собой, ты был так потрясен, испытывал такие угрызения совести, что не спал две ночи. Это было твоей юношеской самонадеянностью.

Человек пошел на самоубийство только потому, что был уволен, так или иначе, должен был потерять работу. Еще была одна девушка, маникюрша, работающая в деловом центре города. Умная и вызывающая сочувствие, ты оплатил ей учебу в бизнес-колледже, дал работу в офисе и помогал всем, чем мог. Она вышла замуж за помощника управляющего твоего офиса, а через год его арестовали и обвинили в присвоении денег компании. Исчезли тридцать тысяч долларов, за которые вы никак не могли отчитаться, но умненькая маникюрша великолепно сыграла роль обманутой и потрясенной жены. Когда же начинается это осознание тщетности наших усилий?

Едва ли не с колыбели. Вероятно, существует постепенный прогресс приобретения иммунитета с момента твоего первого вздоха до того дня, когда твое эго твердо заявляет: «Больше я не могу переносить эти раны». Есть самые различные вариации. К кому-то это приходит с первыми попытками говорить, к другим — только к моменту полного физического созревания. Это уже крайности. Например, к тебе это определенно пришло к тому времени, когда ты в первый раз пришел домой к миссис Дэвис. Тебе было лет пятнадцать, может, семнадцать.

Ты охотно посещал воскресную школу, потому что испытывал там интеллектуальное возбуждение. Мистер Снайдер, учитель, ненавидел тебя, потому что ты добивался у него ответа о том, как вода превращается в вино, что, по твоему утверждению, невозможно сделать даже в самой современной лаборатории. Ты высказывал и множество других скептических замечаний, ссылаясь на своего отца, который, как практикующий фармацевт и химик, возмущался этим чудом с редкой для него яростью. Ты приносил в воскресную школу технические термины, заимствованные у отца, и этим приводил мистера Снайдера в состояние колодной и беспомощной ярости.

Ты всегда гордился тем, что ты довел его до того, что он покинул класс. Так или иначе, но он ушел, и его место заняла миссис Дэвис.

Ее появление положило конец свободной игре интеллекта. Пару раз ты попытался затеять с ней спор, но она просто обращала к тебе взгляд своих огромных голубых глаз и говорила, что ведь, в конце концов, Библия глаголет истину, не так ли? Но ты не перестал посещать воскресную школу, и отец был этому рад, хотя мать проявила к вопросу моей религиозности полнейшее равнодушие. Ты продолжал приходить туда и большую часть времени молча сидел, разглядывая лицо и руки миссис Дэвис. Время от времени она просила ребят что-нибудь сделать в школе, и, когда ее выбор падал на кого-то другого, ты испытывал болезненное и неприятное чувство, совершенно незнакомое тебе прежде.

Однажды в понедельник, зимой, как только закончились занятия в школе, ты оказался на ее крыльце с зонтиком, который она забыла на днях у старой миссис Пул на другом конце города. Она сама открыла тебе дверь.

— Здравствуй, Уильям. Большое тебе спасибо. — Затем, пока ты застенчиво краснел и мял в руках шапку, она добавила: — Может, зайдешь ненадолго? Пожалуйста, развлеки меня немного. Мама уехала на неделю в Чикаго, а муж вернется еще не скоро, так что я чувствую себя одиноко и далеко не в том настроении, которое подобает доброй христианке.

До этого ты уже несколько раз перескакивал через небольшую канаву, окружающую лужайку перед ее домом, и осмеливался приблизиться к парадному входу, но никогда не был в замке своей принцессы. У тебя захватило дух от необыкновенного приключения и волнения, и ты споткнулся о край ковра в гостиной с опущенными шторами, освещенной только огнем камина.

Ты был благодарен миссис Дэвис, которая сделала вид, что не заметила неловкости; мать сразу нахмурилась бы, а Джейн заботливо спросила бы, не ушибся ли ты. Но ты растерялся, когда миссис Дэвис заметила:

— Можешь присесть здесь, на диване, и посмотреть следующий урок. — Вероятно, заметив выражение моего лица, она почти сразу добавила: — Или хочешь просто поговорить?

Ты пробурчал: «Просто поговорить» — и сел на край дивана рядом с ней.

Она начала расспрашивать тебя, и, хотя постепенно язык у тебя достаточно развязался, чтобы выражаться целыми фразами, ты не мог взглянуть ей в лицо, очень хотел, но не смел. Ты видел ее маленькие мягкие белые руки, лежащие на коленях, и думал о ее лице, тоже нежном и белом, с энергичным и выразительным ртом, голубыми глазами, опушенными длинными темными ресницами. Сэм Бойли как-то сказал, что у нее двойной подбородок, за что его чуть не убили, правда не ты.

Миссис Дэвис спрашивала тебя, о чем ты думаешь вне школы, когда играешь с ребятами, и ты все пытался решиться и рассказать ей о стихах, которые написал о ней, когда внезапно она, приподняв за подбородок, повернула твое лицо к себе:

— Господи, почему мы не можем смотреть друг на друга? Мне очень нравится твое лицо. Оно такое выразительное и сильное. Вот видишь, мы смотрим друг на друга. — Она убрала свою руку. — Ну, продолжай.

Но ты снова потерял дар речи. Ты чуть не потерял сознание от блаженства, когда она коснулась тебя рукой.

Теперь ты уже не мог говорить о стихах. Она не стала дальше мучить тебя вопросами и достала альбом с фотографиями, сделанными во время медового месяца, который она с мужем провела в Европе, почти десять лет назад. Вы вместе переворачивали листы альбома, ваши пальцы соприкасались, и внутри у тебя все пылало и вздрагивало. Ты чувствовал себя совершенно измученным и жалким, когда она наконец поднялась с дивана и сказала, что ей пора готовить обед мужу.

По дороге домой ты с восторгом размышлял о выпавшем на твою долю поразительном приключении! Ты весь был исполнен ожиданий и не испытывал стыда, хотя в то же время чувствовал себя неопытным и слабым. Все время гадая, сколько ей может быть лет, наконец остановился на двадцати семи.

В следующий раз, приглашенный без какого-либо предлога, ты выслушивал ее рассказы о своем муже. Оказалось, что этот достойный человек все-таки обманом завлек ее в брак, скрыв от девического незнания некоторые наиболее трудные и глубокие аспекты брака. Сейчас он изо всех сил старается загладить это предательство, но ей сложно заставить себя жить в полном согласии и доверии с таким человеком. Она много говорила об этом, но ты едва ли понимал треть сказанного. Постепенно, однако, ты стал догадываться, что ее слова к чему-то ведут, но тут в дверь позвонили, и миссис Дэвис, с Библией в руке, пошла открывать. Что было очень кстати, потому что визитером оказался пастор.

Через несколько дней ты принес ей свои стихи. Она обсудила их с литературной точки зрения, и ты изменил несколько строчек. Затем она попросила прочитать их еще раз, и ты послушно исполнил ее просьбу, сидя за столом, тогда как она сидела на диване. Когда ты закончил читать, сложил лист бумаги и спрятал его в карман, она тихо позвала:

— Подойди сюда.

Ты повиновался.

— Так я тебе нравлюсь?

Ты кивнул, весь дрожа, не в силах вымолвить ни слова.

— Сядь рядом. Положи голову мне на колени, вот так.

Тебе нравится сидеть со мной рядом и держать голову у меня на коленях? Ты очень милый мальчик и почти взрослый мужчина. Верно? Почему бы тебе не притвориться совсем взрослым и поцеловать меня? Не возражаешь, если я тоже тебя поцелую? А теперь ты…

Тогда ты понял, что девчонки в школе совсем не умеют целоваться, а ты сам и вовсе не имеешь об этом понятия. Хотя надо сказать, что не особенно этим интересовался. Миссис Дэвис обвила тебя руками, и ты крепко прижался к ней; она целовала тебя в шею и в глаза; ты целовал ее в глаза, в нос, в подбородок, горло, хотя от волнения не всегда попадал в желанную точку, но цель не так важна, когда идет обстрел шрапнелью. Сейчас легко смеяться над тем неловким мальчишкой, грубоватым и неуклюжим, припавшим к неведомому источнику, но как горело и страдало тогда все твое существо.

Принимая на веру твои четкие представления о тщетности, странно, что тебя никогда не интересовала природа и глубина привязанности к тебе миссис Дэвис.

Были ли для нее отношения с тобой одним из сотен подобных эпизодов, или она говорила правду, признаваясь тебе во время вашей связи в своих чувствах? Ты даже не задумывался об этом. Ты прошел у нее полный курс сексуального обучения, который занял больше двух лет; было много моментов, когда телесное слияние доставляло тебе пронзительное наслаждение и вместе с тем ужас; и тем не менее, за исключением этих моментов, ты относился к ней так, как будто она была одной из школьных учительниц, а ваша близость — частью курса физической культуры.

Как хитро она умела устраивать ваши свидания, с каким восхитительным хладнокровием отделывалась от нежелательного посетителя, а главное, с какой благородной отвагой она держала себя, когда грянул гром и все открылось!

В течение долгого времени ты был уверен, что Джейн ничего не подозревает, тем не менее ты вздрогнул, когда она как-то сказала тебе:

— Билл, ты будь поосторожнее с миссис Дэвис. В городе об этом знает любая женщина, а сейчас уже и мужчины стали поговаривать. Папа услышал, как вчера в магазине кто-то что-то сказал, но он не понял и спросил маму и собирается поговорить с тобой, как только наберется духу. Я слышала, как сегодня ночью они с мамой говорили об этом.

Ты решил прикинуться невинным простачком.

Джейн фыркнула:

— Не будь дурачком, эта история может оказаться в газетах.

И правда, могла. Или на дверях здания суда среди других объявлений. Наконец слухи достигли даже мистера Дэвиса в его нотариальной конторе, расположенной напротив вашей аптеки на другой стороне площади. Тебя пригласили зайти к мистеру Дэвису, но твой отец посоветовал не ходить. Конечно, отец допрашивал тебя с непривычной для него строгостью, но тем временем ты уже успел повидаться с миссис Дэвис и поступал именно так, как она тебе советовала, отчасти даже чуть перехлестывая. Поэтому ты отрицал все факты своего физического существования, кроме того, что родился на свет и был мужского пола. Драматическая развязка наступила во время совещания, которое происходило в доме Дэвисов. Ты пошел на него с отцом, который, как ты подозревал, в глубине души наслаждался этой историей, как красочным происшествием, способным внести разнообразие в его такую монотонную и скучную жизнь. Между отцом и мистером Дэвисом состоялся очень серьезный разговор. Несмотря на довольно сильное давление и допрос юриста, ты придерживался своих показаний и, все отрицая, отказывался входить в подробности. Миссис Дэвис присутствовала недолго, заявив:

— Уильям, мне очень жаль, что люди так решительно желают превратить жизнь в кошмар. Мистер Сидни, сожалею, что вы вовлечены во все эти проблемы, и знаю, что вы так же об этом сожалеете. Джим, когда ты закончишь с этим глупым делом, я хочу поговорить с тобой.

И она удалилась.

Миссис Дэвис или ее муж наконец сочли давление пересудов слишком сильным и уехали в Кливленд всего с одним чемоданом; их мебель отправили позже по железной дороге, с непристойными и оскорбительными надписями на контейнере. Весь город узнал об этих добрых пожеланиях, и все горячо обсуждали, кто является их автором. Особенно смеялись над одной, которая гласила: «Кровать. Кантовать осторожно, под ней может оказаться Билл!»

Отголоски этой истории докатились до следующей осени, когда состоялись выборы. Почтенный доктор Калп, который все время отважно защищал миссис Дэвис и был кандидатом в городское Управление образования, едва прошел, несмотря на свою популярность.

Внешне казалось, что все дело поставило тебя в затруднительное и смешное положение, но в кругу твоих знакомых эффект был далеко не самый плачевный.

Подростки смотрели на тебя как на опытного мужчину, и настороженное отношение матерей, чьих дочерей ты провожал на вечеринки, только подчеркивало твою славу и льстило мужскому тщеславию. Были некоторые моменты, которые остро возмущали тебя, но в целом этот опыт не причинил вреда и был вовсе не неприятным.

А самая сердцевина, твое эго, эта упрямая, бесконечно малая сущность, которая не поддается никаким дефинициям и измерениям, эго, которое одно и есть «ты»? Что, собственно, сделала миссис Дэвис? Ничего. Что сделал бы ее муж, будь он иначе создан? Застрелил бы тебя? Так советовали ему сделать самые отчаянные горлопаны нашего городка. А что сделал он?

Ничего. Что ты сделаешь наверху, если выполнишь все, что задумало твое отчаяние, а она будет лежать перед тобой, мертвая, костенеющая в своей крови? Ничего.

Ничего… ничего…

C

Что, если миссис Джордан слышала, как он вошел?

Или даже видела его? Она вполне могла стоять у решетки забора с бутылками из-под молока, когда он появился из-за угла дома и поднялся на крыльцо. Ему следовало сначала проверить, все ли чисто, но в этом входе на первом этаже было так темно, что ничего не разглядишь.

Не отпуская перил лестницы, он обернулся. Собираясь окликнуть миссис Джордан, он даже приоткрыл рот.

Но тогда все станет невозможным. Правда, тогда он узнает, слышала ли она его, но все станет невозможным.

Он продолжал стоять, не решаясь двинуться дальше.

Застенчивый, безнадежный, нерешительный, безответный…

3

В твоей жизни не было ни одного серьезного случая, когда бы ты выступил атакующим. Ты избегал таких случаев. Говорят, на дне моря существуют организмы, около которых пища должна проплыть, если ей предназначено быть съеденной и переваренной, — странный и упрямый мазохизм в слое мутной слизи на дне океана. И здесь, на поверхности земли, этот мазохизм, только бесконечно более сложный и тонкий, свойственный двуногому повелителю природы, обеспечивает твое существование; без него ты давно перестал бы существовать.

Тот же механизм привел тебя к любовной связи с миссис Дэвис. Каждый кризис в твоей экономической и деловой жизни, которая проходила в «Карр корпорейшн», в столь малой степени зависел от тебя, что ты вполне мог оставаться дома и спать.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17