Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Флот вторжения (№1) - Флот вторжения

ModernLib.Net / Фантастический боевик / Тертлдав Гарри / Флот вторжения - Чтение (стр. 41)
Автор: Тертлдав Гарри
Жанр: Фантастический боевик
Серия: Флот вторжения

 

 


— Совсем плохо, — огорчился Рейвен.

— Как ты думаешь, мы бы могли… — Ривка умолкла, потом заговорила вновь:

— Я хочу сказать, ну кто бы стал выдавать малыша ящерам?

Обычно Мойше доверял жене ведение домашних дел и не в последнюю очередь потому, что она справлялась с ними лучше его. Но сейчас он резко произнес:

— Нет.

Сказано было таким тоном, что Ривка удивленно уставилась на мужа.

— Мы не должны выпускать мальчика наружу. Вспомни, сколько евреев были готовы продать своих собратьев нацистам за корку хлеба, и это при всем том, что нацисты творили с нами. Если уж сравнивать с нацистами, то у людей есть основания любить ящеров. Там, где его всякий увидит, мальчик не будет в безопасности.

— Ладно, — согласилась Ривка. — Если ты думаешь, что там ему грозит опасность, он никуда не пойдет.

Рейвен что-то обиженно забубнил, но мать не обратила на это внимания.

— Каждый, кто имеет ко мне отношение, находится в опасности, — с горечью сказал Мойше. — Как ты думаешь, почему мы никогда не вступаем в разговоры с бойцами, которые приносят сюда все необходимое?

Дверь в подвал была замаскирована подвижным оштукатуренным щитом; когда он был придвинут, вход выглядел как обычная стена.

«Знают ли неизвестные мне люди, снабжающие мою семью пищей и свечами, кому они помогают?» — думал Русси. Он легко представлял, как Мордехай Анелевич приказывает им снести коробки вниз и оставить в подвале, не говоря, кому все это предназначается. Почему? Простого, чего люди не знают, они не смогут рассказать ящерам.

Мойше скорчил гримасу: он учился думать как солдат. Все, что ему хотелось, — это лечить людей, а потом, когда, словно знамение с небес, пришли ящеры, — освободить свой народ. И к чему это привело? Он скрывается здесь и мыслит не как врач, а как убийца.

Вскоре после ужина Рейвен зевнул и отправился спать без своих обычных капризов. В темном, закрытом подвале ночь и день больше не имели для малыша особого значения. Не принеси бойцы сюда часы, Мойше тоже потерял бы всякий счет времени. Как-то он забыл их завести и оказался вне времени.

Свечи шаббас продолжали гореть. При их свете Мойше помог жене вымыть посуду (электричества в подвале не было, но водопровод имелся). Ривка улыбнулась.

— За время твоей холостяцкой жизни ты кое-чему научился. Теперь ты лучше справляешься с этим, чем раньше.

— Что приходится делать, тому и учишься, — философски заметил он. — Дай-ка мне лучше полотенце.

Он уже поставил на место последнюю тарелку, когда в соседнем подвальном помещении раздались шаги: там кто-то ходил в тяжелых сапогах. Мойше и Ривка застыли на месте. Лицо жены было испуганным; наверное, и он выглядел не лучше. Неужели их тайна выдана? Ящеры не кричали «проклятый еврей», но оказаться в их лапах ничуть не лучше, чем быть пойманными нацистами.

Мойше пожалел, что у него нет винтовки. Он еще не сделался солдатом во всем, иначе, прежде чем закупориться здесь, попросил бы дать ему оружие. Теперь об этом слишком поздно волноваться.

Шаги приближались. Русси напрягал слух, пытаясь уловить поспешность движений и характерный звук когтей: это означало бы, что вместе с людьми сюда идут ящеры. Кажется, он их услышал. Внутри у него заклубился страх, нарастая, словно туча.

Неизвестные остановились по другую сторону подвижной перегородки. Глаза Мойше скользнули по подсвечникам, в которых горели субботние свечи. Эти подсвечники были фарфоровыми, а не серебряными, как тот, что он отдал за мясо. Но и они были тяжелыми и достаточно длинными, чтобы служить вместо дубинок. «Я без борьбы не сдамся», — пообещал себе Мойше.

Кто-то постучал по перегородке. Русси схватился за подсвечник, но затем опомнился: два удара подряд, пауза и еще один были условным сигналом людей Анелевича, когда 001 приносили сюда еду и свечи. Но они приходили два дня назад, и в подвале всего хватало. Похоже, у них существовал график, и хотя сигнал был подан правильно, время появления настораживало.

Ривка тоже это знала.

— Что нам делать? — беззвучно спрашивали ее глаза.

— Не знаю, — взглядом ответил Мойше.

Одно он знал достаточно хорошо, только не хотел расстраивать жену. Если ящеры находятся с той стороны, они собираются его схватить. Но шаги удалялись. Так слышал ли он, в конце концов, шарканье когтистых лап?

— Они ушли? — шепотом спросила Ривка.

— Не знаю, — снова сказал Мойще. Помолчав, добавил:

— Давай проверим.

Если ящеры знают, что он здесь, им не потребуется ждать, пока он выйдет.

Он поднял подсвечник и зажег свечу, все еще находившуюся там (без света в их погребе было совершенно темно, как и в любом другом), сделал полшага вперед, чтобы отодвинуть перегородку. Никакой коробки с едой… на цементном полу лежал лишь конверт. Мойше поднял его, поставил перегородку на место и вернулся в укрытие.

— Что это? — спросила Ривка, когда он вернулся.

— Какая-то записка, — ответил он, поднося конверт к глазам.

Мойше вскрыл конверт, вытащил оттуда сложенный лист бумаги и поднес к подсвечнику, чтобы увидеть, что там написано. Истинным проклятием его подземной жизни было полное отсутствие солнечного или электрического света, не дававшее возможности читать. Правда, для быстрого прочтения хватало и света свечей. Мойше развернул бумагу. Внутри оказался аккуратно напечатанный по-польски текст. Он стал читать вслух, чтобы слышала и жена:

— «Доводим до вашего сведения, что ваше последнее сообщение было получено повсеместно и широко распространено. Как мы и надеялись, оно вызвало громадный отклик. Симпатии с внешних сторон к нам возросли, и при иных обстоятельствах определенным кругам пришлось бы густо краснеть. Тем не менее они хотели бы поблагодарить вас за ваше мужество. Полагаем, вы разрешите им и дальше выражать свое восхищение на расстоянии».

— И это все? — спросила Ривка, когда он кончил читать. — Никакой подписи или чего-нибудь еще?

— Нет, — ответил Мойше. — Хотя я могу почти с уверенностью сказать, кто это послал. Думаю, ты тоже.

— Анелевич, — сказала она.

— Я тоже так думаю, — согласился Мойше. Записка была очень характерна для еврейского боевого командира. Польский язык не удивлял: до войны Анелевич был совершенно мирским человеком. Почему отпечатано на машинке — тоже понятно, так труднее проследить происхождение текста, если он попадет не в те руки. Этой же цели служили и обтекаемые фразы. Кто-либо несведущий в том, кому адресовано послание, мог бы долго ломать голову над его смыслом. Анелевич был осторожен во всем. Мойше был уверен, что так и не узнает, каким образом записка попала в подвал.

— Значит, запись оказалась за границей, — сказала Ривка. — Слава Богу. Я бы не хотела, чтобы тебя считали марионеткой ящеров.

— Нет, слава Богу, я не таков, — засмеялся Мойше. — Хотел бы я увидеть, как у Золраага густо покраснеет лицо.

После того, что губернатор пришельцев с ним сделал, Мойше хотел видеть Золраага одновременно ошарашенным и взбешенным. Судя по посланию, его желание исполнялось.

Среди припасов подвала была и бутылка сливовицы. До этого момента Мойше не обращал на нее внимания. Он снял бутылку с высокой полки, где она стояла, откупорил и налил два стаканчика. Один подал жене, другой взял сам.

— За одураченных ящеров! — произнес Русси.

Оба мелкими глотками пили сливовую водку. Мойше обожгло горло. Ривка несколько раз кашлянула. Затем она подняла свой стакан и негромко произнесла тост:

— За свободу нашего народа и еще — за нашу тоже.

***

Дверь в камеру Бобби Фьоре с шипением открылась. Обычное время приема пищи еще не настало — это он мог определить безо всяких часов. Бобби с надеждой огляделся. Может, ящеры привели к нему Лю Хань?

Но нет. На пороге стояли только ящеры: привычные вооруженные охранники и еще один, с более затейливой окраской тела, чем у остальных. Бобби догадался, что это отличительный знак того положения, которое пришелец занимает в их иерархии — равно как человек в дорогом элегантном костюме, вероятнее всего, был более важной персоной, чем некто в поношенном пиджачишке и соломенной шляпе.

Искусно раскрашенный незнакомец что-то произнес на своем языке, но слишком быстро, чтобы Фьоре сумел понять. На это Бобби сумел лишь ответить по-ихнему:

— Я не понимаю.

Эту фразу он с первых дней посчитал достойной запоминания. Тогда ящер прибавил по-английски:

— Пошевеливайся.

— Будет исполнено, верховный начальник, — ответил Бобби, добавив еще несколько обыденных фраз.

Он поднялся и подошел к ящерам, но не слишком близко, поскольку уже усвоил, что это беспокоит охранников. А ему не хотелось беспокоить тварей с автоматическим оружием в когтистых лапах.

Охранники окружили его, держась на приличном расстоянии, все они были достаточно далеко, чтобы попытаться вырвать у кого-то оружие. Сегодняшним утром у Бобби не было тяги к самоубийству (он полагал, что сейчас утро; наверняка это знали лишь Бог да ящеры), и предпринимать попыток к бегству он не стал.

Когда ящеры водили его в камеру Лю Хань, от двери они сразу поворачивали направо. Но в этот раз они повернули налево. Бобби не знал: удивляться ему или волноваться, но в конце концов он немного удивился и слегка встревожился. То, что тебя ведут в какое-то другое место, может предвещать опасность, однако это дает шанс увидеть что-то новое. Когда торчишь взаперти и ничего не видишь, такая прогулка приобретает немалое значение.

Плохо лишь, что новое необязательно предвещает нечто интересное. Коридоры оставались коридорами, и их потолки столь же противно тянулись над самой его головой. Некоторые были просто металлическими, другие — сплошь окрашенными в унылый и тусклый белый цвет. Встречные ящеры обращали на него не больше внимания, чем он сам обратил бы на какого-нибудь уличного пса. Бобби хотелось закричать на них, просто чтобы заставить испуганно отскочить. Но такой трюк явно вызвал бы поспешную реакцию охранников и, вполне вероятно, окончился для него пулей между ребер. Посему Бобби решил не рисковать.

Куда интереснее было, проходя мимо открытых дверей, заглядывать внутрь. Он пытался сообразить, чем заняты находящиеся там ящеры, ведь эти помещения не были камерами. Чаще всего он ничего не понимал. Большинство пришельцев просто сидели перед устройствами, похожими на маленькие киноэкранчики. Разглядеть изображение на них он не успевал, видел лишь, что они цветные — на серебристо-белом фоне выделялись яркие пятна.

Затем появилось нечто новое: причудливо изогнутая лестница. Бобби обнаружил, что, хотя глазами он и видит эту лестницу, ноги ее не ощущают. Когда же он шагнул на ступеньки, то ощутил в теле некую необычную легкость.

«Боже мои, будь у меня всегда такие легкие ноги, я давно бы пробился в большие лиги», — подумал он. Потом покачал головой. Скорее всего нет. С ударом у него вечно не ладилось….

Ящеры восприняли изменение веса на лестнице как само собой разумеющееся. Спустившись, они повели Бобби дальше по коридорам нижнего уровня, которые практически не отличались от верхних. Наконец охранники привели его в помещение с маленькими экранами.

Ящер, доставивший Бобби из камеры, обратился с вопросом к своему соплеменнику, который их ждал. У этого окраска на теле была еще более затейливой, чем у его подчиненного. Ящеры о чем-то заговорили, но Фьоре ничего не понял. Несколько раз прозвучало его имя. Пришельцы коверкали его еще сильнее, нежели имя Лю Хань. Высокопоставленный пришелец удивил Бобби приличным знанием английского языка.

— Ты — тосевитский самец Бобби Фьоре, который спаривался исключительно… — это слово он произнес с особым шипением, — с самкой Лю Хань?

— Да, верховный начальник, — ответил по-английски Бобби. У него возник маленький шанс самому задать вопрос. — А кто вы?

Ящера это не рассердило.

— Я — Тессрек, старший психолог. — Английские слова v шипением выходили из его горла.

— Я хочу узнать подробности этого… эксперимента.

— О чем именно вы хотите знать?

Интересно, ящерам уже известно, что Лю Хань беременна? Если они ничего не заметили, ему самому или ей вскоре придется сказать об этом.

Однако ящеры знали больше, чем предполагал Бобби. Тессрек нажал кнопку на столе, за которым сидел. Бобби услышал собственный голос, исходящий из ниоткуда: «Черт побери, кто бы мог подумать, что мой первый малыш окажется наполовину китайчонком?» Тессрек снова нажал кнопку, затем спросил:

— Означает ли это, что самка Лю Хань будет откладывать яйца… нет, будет размножаться… ведь вы, Большие Уроды, не откладываете яиц. Значит ли это, что самка Лю Хань будет размножаться?

— Хм… Да, — ответил Бобби.

— Это является результатом ваших спаривании?

Тессрек нажал другую кнопку. Маленький экран позади него, который до сих пор светился ровным голубым цветом, начал показывать картинку.

«Порнографический фильм», — подумал Фьоре. В свое время он посмотрел несколько таких лент. Этот был цветным, причем в очень ярких тонах, не то что крупнозернистые черно-белые пленки, типичные для фильмов подобного рода. И тут Бобби спохватился: кино было про него и Лю Хань.

Бобби шагнул вперед. Ему захотелось схватить Тессре-ка за шею и давить до тех пор, пока глаза ящера не повылезают наружу. Жажда убийства, написанная на его лице, должно быть, стала очевидной даже для охранников, поскольку двое из них издали резкое предупредительное шипение и направили оружие ему в грудь. Ценой неимоверных усилий Бобби взял себя в руки.

Похоже, Тессрек просто не заметил всего этого. Психолог воодушевленно продолжал:

— Это спаривание и будущее ваше отродье… нет, потомство… ты и самка Лю Хань будете заботиться о нем?

— Думаю, что да, — пробормотал Бобби.

За спиной Тессрека продолжался грязный фильм: лицо Лю Хань, полное любовного экстаза, над ним — его собственное лицо, охваченное желанием. Где-то в глубине разума Бобби всплыл вопрос: как это ящерам удается показывать фильм в освещенной комнате и без всякого видимого проектора? Однако Бобби заставил себя ответить ящеру:

— Да, именно это мы и хотим сделать, если вы, — «твари», — мысленно произнес он, — позволите нам.

— У вас будет то, что вы, Большие Уроды, называете… семья? — Он особо старательно выговорил это слово, чтобы Бобби Фьоре непременно понял.

— Да, — ответил он, — семья. — Бобби старался перевести взгляд с экрана на психолога, но глаза сами собой возвращались обратно. Часть сдерживаемого им гнева прорвалась в словах:

— А что это вас так удивляет? Разве у вас, ящеров, нет своих семей?

— Нет, семей у нас не существует, — ответил Тессрек. — В вашем смысле этого слова. У нас самки откладывают яйца, воспитывают потомство, а самцы занимаются другими делами.

Фьоре внимательно поглядел на него. Это простое признание вдруг показало ему, насколько чужды людям космические захватчики; причем показало даже сильнее, чем окружающий мир или бесстыдство, с каким ящеры снимали его любовные отношения с Лю Хань. Некоторые земные мужчины тоже отличались бесстыдством и с незапамятных времен были не прочь поглазеть на голых женщин или на чужие интимные отношения. Но не знать, что такое семья…

Совершенно не замечая, что творится в душе Бобби, Тессрек продолжал:

— Расе нужно знать, как вы, Большие Уроды, живете, чтобы мы могли лучше и легче управлять вами. Нам нужно понять, как… контролировать вас. Я правильно выбрал слово?

— Да, совершенно правильно, — угрюмо сказал Фьоре:

Снова и снова в его уме всплывали слова: морские свинки. Эта мысль приходила к~нему и раньше, но никогда не звучала с такой силой. Ящерам наплевать, что он знает об экспериментах, которые над ним ставятся. Для них он просто лабораторное животное. Знать бы, что думают морские свинки об ученых, ставящих на них опыты. Если мысли были нелестными, свинки тут не виноваты.

— Когда появится детеныш? — спросил Тессрек.

— Точно я не знаю, — ответил Бобби. — Беременность продолжается девять месяцев, но я не знаю, с какого времени Лю Хань беременна. Как я назову вам точный срок? Вы ведь даже не гасите свет в моей камере.

— Девять месяцев?

Тессрек нажал еще что-то на своем столе. Бесстыдный фильм исчез с экрана, и вместо него там появились неразборчивые каракули алфавита ящеров. По мере того как Тессрек нажимал кнопки, строчки менялись. Психолог следил за ними одним глазом.

— Это будет полтора года Расы? Один наш год примерно равен половине тосевитского года.

Бобби Фъоре не занимался вычислениями с дробями со времен средней школы. Нелады с математикой помогли ему убедиться, что лучше зарабатывать на жизнь, играя в бейсбол. Ему пришлось сильно напрячь извилины, прежде чем он окончательно кивнул.

— Да, думаю, это так, верховный начальник.

— Странно, — прошипел Тессрек. — Большим Уродам нужно столько времени, чтобы родить потомство. Почему?

— А какого черта я должен это знать? — ответил Бобби. Он вновь почувствовал, что у него спрашивают то, чего он не учил. — Просто у нас это так. Я вам не лгу, верховный начальник. Можете проверить это на ком угодно.

— Проверить? Это значит — подтвердить? Да, я так и сделаю.

Психолог заговорил по-своему в какое-то устройство, похожее на маленький микрофон. На экране снова появились разнообразные невразумительные строки. Бобби подумал: не превращаются ли слова Тессрека прямо в строки на экране? Если превращаются, ну и дьявольски мощная же у них техника.

— Не думаю, что ты лжешь, — продолжал Тессрек. — Какой смысл тебе лгать, отвечая на этот вопрос? Просто я удивляюсь, почему вы, тосевиты, такие. Почему вы не похожи на Расу или на других представителей Империи.

— Об этом вам стоило бы поговорить с каким-нибудь ученым или врачом,

— почесал затылок Бобби. — Значит, вы говорите, что ящеры откладывают яйца?

— Естественно.

Судя по тону, Тессрек полагал, что это единственный возможный способ размножения для здравомыслящих существ.

Бобби подумал о курах, которые шумно кудахтали в маленьком загончике за домом его родителей в Питсбурге. Без этих кур и яиц его братья и сестры были бы намного голоднее, но мысль о курах пришла к нему по другой причине.

— Если вы отложили яйцо, оно не может вырасти. Когда цыпленок или… маленький ящер становятся достаточно большими и скорлупа больше не может их удерживать, им приходится проклевываться наружу. Но у ребенка в животе женщины есть место для роста.

Тессрек устремил на Бобби оба своих глаза. Бобби усвоил: ящеры делают это только тогда, когда тебе удалось полностью завладеть их вниманием (он также усвоил, что не всегда это безраздельное внимание бывает приятно).

— Это заслуживает дальнейшего изучения, — одобрительно произнес Тессрек.

Психолог вновь наклонился к микрофону, заговорив на своем языке. И снова на экране появились свежие записи его слов. Бобби понял, что устройство действительно является своеобразным блокнотом. Что же еще умеет эта машина, кроме как показывать беззастенчиво снятые фильмы?

— Вы, Большие Уроды, относитесь к тому виду тосевитских живых существ, где самка кормит своего детеныша жидкостью, выделяющейся из тела?

— спросил Тессрек.

В общем-то это был не совсем вопрос, хотя ящер и сопроводил свои слова вопросительным звуком в конце. Ответ Тессрек уже знал.

Бобби Фьоре пришлось сделать в уме шаг назад и обмозговать то, о чем говорил психолог. Вскоре до него дошло.

— Вы имеете в виду молоко, верховный начальник? Да, мы кормим младенцев молоком.

Сам он вырос не на грудном, а на рожковом вскармливании, но Бобби не стал усложнять вопрос. К тому же разве не грудное молоко находилось в рожке?

— Молоко… Да… — Теперь у Тессрека был такой голос, словно Бобби сказал ему, что люди кормят детей соплями из собственных носов. А еще психолог напоминал брезгливую благовоспитанную даму из женского клуба, которой по какой-то причине пришлось говорить о сифилисе. Он помолчал, собираясь с мыслями. — Значит, кормят только самки, я правильно понял? А самцы нет?

— Самцы нет, верховный начальник. Представив, как младенец сосет его плоскую волосатую грудь, Бобби поморщился и одновременно рассмеялся про себя. И снова его пронизала мысль о совершенной чужеродности ящеров. Они не понимают, что значит быть человеком. Хотя они с Лю Хань и пользовались в разговорах словами ящеров, но употребляли их и воспринимали по-человечески. Возможно, такое употребление слов показалось бы самим ящерам бессмыслицей. Это заставило Бобби подумать о том, насколько Тессрек, несмотря на беглый английский, понимает идеи, о которых говорит. Беседовать с ним просто, знание психологом английского языка было достаточным. Но когда Тессрек получает какие-то сведения, насколько превратно он их истолковывает просто потому, что они отличаются от привычных ему понятий?

— Если ваши самцы не кормят детенышей… молоком, какой тогда смысл продолжать оставаться рядом с ними и с самками? — спросил Тессрек.

— Мужчины помогают женщинам заботиться о малышах, — ответил Фьоре. — Они тоже могут кормить детей, когда те подрастают и начинают есть настоящую пищу. А кроме того, мужчины обычно зарабатывают деньги, чтобы кормить семью.

— Я понимаю, что вы, Большие Уроды, делаете, но не понимаю почему, — признался Тессрек. — Почему самцы хотят оставаться с самками? Почему вы имеете семьи, а не просто спариваетесь произвольно, как Раса и другие известные нам виды?

«В отвлеченном виде, — подумал Бобби, — произвольное спаривание звучит привлекательно». Он получал удовольствие от общения с женщинами, которых ящеры приводили к нему, пока не появилась Лю Хань. Но он наслаждался и общением с нею, только по-иному и, возможно, на более глубоком уровне.

— Отвечай мне, — резко приказал Тессрек.

— Извините меня, верховный начальник, я пытаюсь сообразить, как вам ответить. Думаю, часть ответа заключается в том, что мужчины влюбляются в женщин и наоборот.

— Любовь. — Тессрек произнес это слово почти с тем же отвращением, что и «молоко». — Большие Уроды постоянно употребляют это слово. Но никто не раскрывает его смысл. Говори, Бобби Фьоре, что означает слово «любовь».

— М-да, — пробормотал Бобби.

Такой вопрос надо адресовать поэту или философу, а не защитнику второй базы из провинциальной бейсбольной лиги. И как в давние времена, Фьоре сделал быстрый выпад:

— Любовь — это когда у вас есть те, кто вам дорог, вы о них заботитесь и хотите, чтобы они всегда были счастливы.

— Ты говоришь «что», а мне нужно — «почему», — с недовольным шипением ответил психолог ящеров. — Вызвано ли это тем, что вы, Большие Уроды, спариваетесь постоянно, используете спаривание в качестве социальной связующей основы и на такой связующей основе строите семьи?

Фьоре был далеко не любитель глубоких размышлений. Он вообще как-то не задумывался а природе семьи. Люди вырастают в семьях, а потом заводят собственные. Не только это, но и все разговоры о сексе, даже с ящером, ставили его в тупик.

— Возможно, вы правы, — промямлил он. Когда он задумался о том, что говорил Тессрек, то нашел в словах психолога определенный смысл.

— Я действительно прав, — сказал ему Тессрек, выразительно кашлянув.

— Ты помогаешь мне выявлять отвратительные привычки Больших Уродов. Эти привычки повинны в том, что вы такие странные, такие… сейчас вспомню… аномальные. Да, аномальные. И я подтверждаю это, да, подтверждаю.

Тессрек обратился на своем языке к охранникам, которые повели Бобби Фьоре назад в камеру.

Идя по коридорам, Бобби подумал: «Хотя ящеры очень многого не понимают в людях, кое в чем они не слишком отличаются от нас». Как и многие люди, которых Бобби знал, Тессрек воспользовался его словами для поддержки своей уже созревшей идеи. Скажи Бобби прямо противоположное, Тессрек сумел бы каким-то образом пустить в дело и это.

ГЛАВА 20

От непривычной тяжести солдатской каски у Йенса Ларсена задубела шея. На плече висел выданный «спрингфилд». Подобно большинству мальчишек, выросших на ферме, Йенс умел палить из охотничьего ружья двадцать второго калибра, однако боевая винтовка была тяжелее и резче отдавала в плечо.

Официально Ларсен по-прежнему не являлся солдатом. Генерал Паттон не зачислил его в армию.

— Ваша научная работа намного важнее любой вашей службы под моим началом, — громогласно объявил он. Но настоял, чтобы Йенс имел оружие:

— У нас нет времени нянчиться со штатскими.

Одно как-то не вязалось с другим. Но переубедить генерал-майора ему так и не удалось.

Ларсен взглянул на часы. Зеленоватые светящиеся стрелки показывали, что время приближается к четырем часам утра. Ночь была темная, облачная, с непрекращающимся снегопадом и далеко не тихая. С каждой минутой к общему гулу моторов добавлялись новые ожившие машины; воздух становился все удушливее от выхлопных газов. Секундная стрелка с тиканьем обегала циферблат. До четырех оставалась минута… сорок секунд… тридцать…

Часы Йенса были достаточно точными, но не абсолютно. И в момент, который он отметил как три часа пятьдесят девять минут и тридцать четыре секунды, ему показалось, что разом заговорила вся артиллерия в мире.

На несколько мгновений облака пожелтели от одновременного залпа множества орудии. К канонаде полевой артиллерии добавился грохот трехдюймовых гаубиц и девяностомиллиметровых зениток. Выстрелы следовали с такой скоростью, с какой орудийные расчеты успевали заталкивать новые снаряды.

Как потом ему сказали, Йенс заорал что было мочи, чтобы уравновесить давление на уши. Крик его потонул в оглушающей орудийной какофонии.

Минуты через две ударил ответный огонь артиллерии ящеров. Но к этому времени войска и техника армии генерала Паттона уже пришли в движение. Огневой шквал американской артиллерии прекратился столь же внезапно, как и начался.

— Вперед, на следующую огневую позицию! — крикнул какой-то офицер неподалеку от Ларсена. — Если замешкаетесь здесь, ящеры мгновенно вас накроют.

Некоторые гаубицы были самоходными. Большинство остальных тащили Полугусеничные тягачи. Были орудия на конной тяге и даже такие, которые перетаскивал сам орудийный расчет. Если наступление будет продолжаться так, как планировал Паттон, последние вскоре окажутся далеко позади. Но сейчас был важен каждый снаряд.

— Да тащите же быстрее! Шевелите задницами! — орал сержант со «сладкозвучием» в голосе, свойственным всем сержантам с незапамятных времен. — Что, струсили?! Подождите, скоро увидите, как закорчатся эти проклятые ящеры, когда мы вдарим по ним со всей силы!

Над головой низко гудели американские самолеты. До этого дня их тщательно берегли, теперь им предстояло победить или погибнуть. Ларсен помахал вслед улетающим самолетам. Вряд ли многие летчики вернутся назад.

«Если атака позиций ящеров в этой снежной мгле — не самоубийство, — подумал Йенс, — то я не знаю, что же тогда называть самоубийством».

Вскоре до него дошло, что и он занимается тем же самым, даже не будучи профессиональным военным. Где-то сбоку один из солдат срывающимся от волнения голосом воскликнул:

— Ну? Разве не здорово?

— Честно говоря, нет, — ответил Ларсен.

— Что значит вы не можете немедленно прислать мне боеприпасы? — кричал в полевой телефон командир артиллерии Сваллах. — Большие Уроды наступают, понимаете?! С таким крупномасштабным наступлением мы сталкиваемся впервые с момента высадки на этот жалкий ледяной шарик, покрытый грязью!

Отвечающий ему голос был холоден:

— Я также получаю донесения о тяжелом сражении на северо-западном фланге наших войск, сосредоточенных для удара по крупному тосевитскому городу на берегу озера. Офицеры службы снабжения заняты расчетом приоритетов.

Если бы у Сваллаха росли волосы, как у Больших Уродов, он сейчас вырывал бы целые клочья из своей шевелюры. Служба снабжения, похоже, думала, что они находятся на Родине, где задержка в полдня ничего не значит, да и в полгода — практически тоже. К сожалению, у тосевитов скорость действий другая…

— Послушайте, — снова закричал Сваллах, словно были проблемы со связью и на другом конце линии его плохо слышали, — у нас мало разрывных бомб! У танков кончается запас фугасных и бронебойных снарядов! У нас не хватает даже противотанковых снарядов для пехоты… Клянусь Императором, хотя это не моя сфера, но я слышал, что даже патронов — и тех мало!

— Ваше подразделение — не единственное, оказавшееся в подобной ситуации, — отвечал поразительно бесстрастный голос. — Принимаются все меры для исправления положения с поставкой боеприпасов в кратчайшие сроки. Пополнение может не отвечать всем вашим требованиям в связи с существующей нехваткой боеприпасов, поскольку в течение слишком долгого времени их расход был крайне высок. Уверяю вас, мы сделаем все от нас зависящее, что только возможно при данных обстоятельствах.

— Вы не понимаете! — Крик Сваллаха перерос в отчаянный визг. На то у него была веская причина. Тосевитские снаряды начали падать вблизи его позиции. — Вы слышите эти взрывы? Слышите?! Чтобы жить вам после смерти без Императоров, это не наши орудия! У этих вонючих Больших Уродов достаточно боеприпасов. Они не столь совершенны, как наши, но если их артиллерия стреляет, а наша — нет, то какая тогда разница?

— Уверяю, командир артиллерии, поставка боеприпасов для вас будет осуществлена при первой возможности, — ответил заведующий снабжением самец, которого не обстреливали. — И повторюсь, ваше подразделение — не единственное, где срочно требуются боеприпасы. Мы принимаем все меры, чтобы сбалансировать потребности.

Тосевитские снаряды падали все ближе; стальные и медные осколки срезали стволы деревьев и ветви.

— Послушайте, если вы не поспешите с высылкой мне снарядов, мои запросы уже не будут иметь значения, поскольку подразделение перестанет существовать! Это вам понятно?! Клянусь Императором, вам, наверное, станет легче — хлопоты уменьшатся на одно подразделение.

— Ваш взгляд не является конструктивным, командир артиллерии, — отчеканил заведующий снабжением, сидя в глубоком тылу, где ему ничто не угрожало.

— А мне все равно, является он таковым или нет, — ответил Сваллах. — Довожу до вашего сведения, что я намерен отдать приказ об отступлении, пока меня не разнесло на куски. Раз вы не можете прислать боеприпасов, у нас только две возможности. Я…


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34, 35, 36, 37, 38, 39, 40, 41, 42, 43, 44