Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Слепой (№15) - Петля для губернатора

ModernLib.Net / Боевики / Воронин Андрей Николаевич / Петля для губернатора - Чтение (стр. 15)
Автор: Воронин Андрей Николаевич
Жанр: Боевики
Серия: Слепой

 

 


Лично ей хотелось только одного: поскорее убраться отсюда. О том, чтобы ползать между машинами, ковыряя колеса какой-нибудь железкой, страшно было подумать. Ее побег мог обнаружиться в любую минуту, сюда могли просто зайти.., нет, времени на диверсионно-подрывную работу у нее не было, точно так же, как и на то, чтобы связать любимого супруга и хорошенько заткнуть ему пасть. В конце концов, главное – добраться до шоссе, а там пускай ищут ветра в поле. Карманных денег, которые, оказывается, носит при себе ее муженек, нормальному человеку без завышенных запросов хватит месяца на полтора, а то и на все два. А если курить не “парламент”, а что-нибудь попроще, и пить не “Хенесси”, а водку, на эти деньги можно протянуть чуть ли не полгода.

Машину, конечно, придется бросить, и черт с ней – она насквозь провоняла губановским одеколоном и дымом его сигарет.

Ирина открыла ворота, стараясь как можно меньше громыхать и лязгать. Ворота были сделаны по старинке, без всех этих жужжащих и завывающих электромоторов и предупреждающих звонков, так что ей более или менее удалось справиться со своей задачей. По крайней мере, на шум никто не прибежал. Ирина села за руль белой “ауди” и вставила ключ в замок зажигания.

Голова у нее продолжала слегка кружиться от избытка адреналина, тело было легким, почти невесомым. Она с ранней юности привыкла считать себя хозяйкой собственной судьбы и никогда не думала, что ей придется доказывать свое право распоряжаться собой. Но этот день настал, и она не собиралась отступать. Губернатор Бородич мог бы гордиться своей дочерью: упорством и силой характера она пошла в него.

Двигатель послушно завелся с полуоборота, машина едва ощутимо завибрировала. Спохватившись, Ирина запустила руку под приборный щиток и щелкнула тумблером противоугонного устройства, которое перекрывало подачу топлива через минуту после запуска двигателя. Она не водила автомобиль уже довольно давно – с самого начала лета. В последний раз сев за руль, она совершенно ничего не соображала и съехала с моста в какой-то ручей, после чего разъяренный Губанов отобрал у нее и ключи, и права.

Немного позднее он отобрал у нее свободу, сделав это так просто и непринужденно, словно и вправду имел на это право.

"Ауди” мягко выкатилась со двора и крадучись поползла по подъездной дорожке. В свете освещавших пустой заснеженный двор мощных ламп лежавший на соседнем сиденье пистолет тускло поблескивал вороненым стволом. Ирина неплохо владела оружием и даже имела когда-то собственный пистолет, и не какой-нибудь дамский “браунинг” или иную пукалку двадцать второго калибра, а солидный и смертоубойный “бульдог-0,38”, из которого выбивала в среднем восемьдесят пять из ста с расстояния в двадцать метров. Когда твой папа – губернатор, а муж работает в ФСБ, можно научиться стрелять хоть из гаубицы, было бы желание. У Ирины такое желание было, но с револьвером пришлось расстаться после того, как однажды она устроила пальбу в городской квартире отца и перебила весь его фарфор и дурацкие статуэтки, подаренные к разным юбилеям.

Помнится, это было отменное развлечение, и Ирина не испытывала по этому поводу никаких угрызений совести. Она вспомнила, как неприлично, не по-губернаторски орал в тот раз на нее отец. У него были странные аргументы. “Что бы ты сказала, если бы каждый принялся у себя дома палить из пистолета?” Она бы ничего не сказала, а пошла бы и купила себе баллистическую ракету. Ирина Бородач – это никакие не “все”, что бы это слово ни означало.

Она включила вторую передачу и поехала к воротам. Только теперь до нее вдруг дошло, что ворота наверняка заперты, и в будке возле них сидит по меньшей мере один охранник. Ирина вознесла к темному небу коротенькую молитву. В конце концов, что стоит охраннику открыть ворота перед машиной своего начальника, не проверяя, кто сидит за рулем?

Охранник шагнул к машине, заранее приветливо улыбаясь.

Ворота были закрыты. Ирина нажала на кнопку стеклоподъемника, и стекло с негромким шорохом поехало вниз. Охранник нагнулся к окошку и заглянул в ствол пистолета.

– Привет, дружок, – ласково сказала ему Ирина. – Сделай-ка так, чтобы я могла проехать. Я собралась в город за покупками.

– Ирина Ивановна, – пробормотал охранник, – да вы что? Вам же нельзя. С меня же голову снимут…

– Ты что, не понял? – Ирина шевельнула стволом и большим пальцем взвела курок, – Разве это нуждается в обсуждении? Я хочу проехать, и я проеду. Выбирай, что тебе больше нравится: нагоняй от моего муженька или пуля в лоб от меня лично. Только выбирай поскорее, потому что я спешу.

– Все равно вам не уйти, – угрюмо сказал охранник и взмахнул рукой, подавая сигнал своему товарищу, сидевшему в будке.

Негромко взвыл электромотор, что-то звонко шелкнуло, и створки ворот распахнулись. Впереди лежала пустая заснеженная дорога. Ирина прерывисто вздохнула и плавно отпустила сцепление. Посмотрев в зеркало. она увидела охранника, который, размахивая руками, бежал к будке.

Фора закончилась, теперь следовало поторапливаться.

Ирина прибавила обороты, колеса бешено завертелись, разбрасывая снег, и машину немедленно начало мягко раскачивать и водить из стороны в сторону. Это было отвратительное ощущение, и никогда не умевшую уверенно справляться с заносами Ирину охватило дурное предчувствие. Путь ей предстоял не слишком далекий, но ехать нужно было быстро, очень быстро. Чересчур быстро.

Старые теннисные тапочки скользили по педалям, издавая противный тонкий скрип, машину вновь и вновь начинало водить из стороны в сторону. Езда, которую Ирина всегда считала отличным развлечением, вдруг превратилась в тяжкий и далеко не безопасный труд. Свет фар вырывал из темноты то вылезшую к самой обочине огромную сосну с облепленным снегом стволом, то неразличимый из-за того же снега дорожный знак, то погруженный в темноту дом за высоким забором. Справа промелькнул поворот на бывшие дачи министерства обороны, колеса с шумом прокатились по легкому мостику через ручей, сейчас больше похожий на почти доверху засыпанную снегом неглубокую канаву.

Ирина бросила взгляд в зеркало и увидела туманное желтоватое свечение. Потом там, позади, режущим электрическим светом блеснули фары. Фар было непривычно много, и Ирина поняла, что охрана гонится за ней на джипе, врубив весь свет – и основной, и дополнительный.

Отражение фар вдруг дрогнуло и раздвоилось: джипов было два.

Ирина выругалась плачущим голосом убегающей от маньяка школьницы и еще немного увеличила скорость. Машину немедленно швырнуло так, что она едва не вылетела на ощетинившуюся частоколом заснеженных стволов и сучьев обочину. Ирина рывком сбросила газ, кое-как выровняла машину и снова придавила педаль. Мало-помалу ее начало охватывать отчаяние.

Джипы шли один за другим, уверенно перемалывая снег широченными шипованными колесами, тяжело приседая на ухабах и угрожающе сверкая целыми созвездиями фар.

Антенны радиотелефонов мотались в воздухе, как длинные гибкие удилища, из выхлопных труб струился белый пар, а внутри сидели вооруженные люди. Там было полно вооруженных людей, взрослых, крепких, натренированных и хорошо обученных мужчин, и все они охотились за одной-единственной слабой женщиной. Они выполняли приказ, а на нее им было наплевать. Ирина вдруг разозлилась. Это была очищающая злость, словно внутри вдруг лопнул огромный нарыв. Выкрикивая страшные ругательства, она вдавила педаль газа в резиновый коврик под ногами и припала к рулевому колесу. Срывавшиеся с ее губ грязные слова вонзались в трясущуюся студенистую тушу страха как чугунные ядра, кромсали ее, рвали на куски и разбрасывали в стороны. Белая “ауди” летела по дороге как пуля, и даже быстрее – как призрак пули. Двигатель бархатно ревел, позади клубилась снежная муть пополам с паром, сквозь которую поблескивали фары начавших понемногу отставать джипов.

– Ага!!! – закричала Ирина. – Струсили, чекисты! “Чекисты” и вправду немного струсили, поскольку, в отличие от Ирины Бородич, им было, что терять. Предстоящие служебные неприятности здесь, на заснеженной лесной дороге, казались не такими уж страшными по сравнению с перспективой погибнуть в груде исковерканного холодного железа.

Двигатель “ауди” вдруг чихнул, заработал как-то неуверенно, словно сомневаясь, стоит ли продолжать эту самоубийственную гонку, снова чихнул, жалко затарахтел и заглох. Машина несколько раз мучительно содрогнулась и замерла посреди дороги.

– Не сметь, тварь! – закричала Ирина, терзая стартер.

Фары джипов неумолимо приближались. Стартер кудахтал, как курица, пытающаяся снести яйцо величиной с арбуз, но двигатель был мертв. Ирина изо всех сил хватила кулаком по рулю и вдруг заметила полыхающий на панели тревожный красный огонек.

В баке “ауди” не осталось ни капли бензина.

Захлебываясь матерной бранью пополам со слезами, Ирина распахнула дверцу и выскочила на дорогу. В лицо ударил тугой ледяной ветер, сразу прохвативший ее до костей, обутые в теннисные тапочки ноги утонули в снегу. Моторы джипов ревели уже совсем близко, отблески фар плясали по дороге, и Ирина увидела свою колеблющуюся длинную тень.

Побег не удался.

Ирина поняла, что другого шанса у нее уже не будет. После всего, что произошло, Губанов забьет дверь ее комнаты гвоздями, а может быть, даже заложит кирпичом. Возможно, он окажется настолько милосердным, что оставит в кирпичной кладке небольшое отверстие, через которое ее будут кормить, как дикого зверя, просовывая в щель еду на алюминиевой тарелке. Но, если разобраться, зачем ему это? Не проще ли покончить со всем раз и навсегда, попросту спустив курок? Эта компания отлично умеет заметать следы, в этом искусстве им нет равных.

Ей вдруг представилось, что приближающиеся автомобили набиты не людьми, а кровожадными чудовищами, выращенными в специальных лабораториях. Оборотни, трансформеры, внуки Франкенштейна… Как ни назови, суть от этого не меняется.

Ирина бросилась в лес.

Снег здесь оказался неожиданно глубоким, и под ним скрывалась масса коварных ловушек. Ирина немедленно зацепилась ногой за какой-то сук и с негромким отчаянным вскриком повалилась в обледеневший малинник, который сухо затрещал, расступаясь перед ней. Она сильно оцарапала щеку и левую ладонь и едва не лишилась глаза. Позади, на дороге, с громким шорохом затормозил автомобиль, захлопали дверцы и послышались возбужденные голоса охотников. Ирина вскочила и бросилась бежать.

Это была пародия на бег. Она брела, спотыкаясь и увязая в сугробах, цепляясь за стволы деревьев и поминутно оглядываясь назад. В нетронутом снегу позади нее оставалась широкая, пьяно петляющая борозда, между стволами деревьев мелькали слепящие пятна света – у загонщиков, конечно же, были мощные ручные фонари. Ирина задыхалась, ставшие дряблыми за время ее затворничества мышцы отказывались работать, от мокрой одежды валил пар, она раз за разом падала, лишь огромным усилием воли заставляя себя подниматься и идти вперед. Облепленный снегом пистолет оттягивал руку, как пудовая гиря, а позади, неумолимо приближаясь, раздавались злые азартные возгласы, треск ломаемых ветвей и хруст снега.

Ирина почувствовала, что больше не может бежать, и повернулась к преследователям лицом, привалившись спиной к шершавому сосновому стволу. Она подняла пистолет и нажала на спуск, целясь в ближайший фонарь. Пистолет молчал, как двигатель оставшейся на дороге “ауди”. Ее молитва не была услышана, вещи одна за другой предавали ее.

– Проклятая идиотка, – сквозь зубы сказала Ирина.

Пистолет стоял на предохранителе. Это открытие вдруг сделало Ирину собранной и готовой ко всему. Она сдвинула флажок предохранителя и умело передернула затвор. Руки тряслись от усталости, холода и страха, и она взяла пистолет двумя руками. Ствол плавно пошел вверх и остановился на уровне глаз. Когда луч фонарика ударил в зрачки, Ирина плавно спустила курок.

Пистолет свирепо подпрыгнул в ее руках, выбросив из дула комки снега и короткий сноп бледного пламени.

Фонарь, кувыркнувшись, нырнул в сугроб, раздался короткий треск ломающихся веток и шум падения, Ирина поняла, что попала, плавно перевела ствол пистолета влево и выстрелила еще раз, невольно моргнув и поморщившись от оглушительного раскатистого хлопка. Ей сразу же стало ясно, что пуля прошла мимо цели, и она выстрелила снова.

В воздухе кисло запахло пороховой гарью, и Ирина Бородин вдруг подумала, что никогда раньше не жила так полно и остро, как сейчас. Страх вовсе не исчез, но в данный момент он существовал как бы отдельно от нее. Это была свобода, самая настоящая свобода!

Ирина еще раз выпалила по пляшущим между деревьями пятнам электрического света и повернулась, чтобы бежать дальше, но тут неизвестно откуда на нее рухнуло тяжелое, твердое, пронзительно пахнущее дорогим лосьоном и мужским потом, затянутое в качественное импортное сукно и великолепно выделанную телячью кожу тело – рухнуло, сбило с ног, больно ударило по правому запястью и всей своей огромной тяжестью вдавило в снег, нашаривая ее руки, сдавливая, заламывая, закручивая узлом. Пистолет отлетел в сторону и бесшумно ушел в сугроб. Ирина чувствовала себя так, словно спьяну один на один схватилась с самцом гориллы или попала в огромную промышленную электромясорубку: сопротивление казалось столь же бессмысленным, сколь и болезненным. Она крутнула головой так, что едва не вывихнула шейные позвонки, вывернулась из мертвого захвата и впилась зубами во что-то холодное, воняющее кожгалантереей, сразу же что было сил стиснув челюсти. Лежавший на ней человек вскрикнул от боли и неожиданности, выругался, немного привстал и нанес ей тяжелый удар по голове, целясь в висок.

Ирина упала лицом в снег, ощутив кожей лба и щек его обжигающий холод, и потеряла сознание.

Глава 14

Начкар тяжело поднялся, стряхивая с себя снег и с болезненной гримасой потирая левое предплечье. В лесу было темно, но он и без света, на ощупь чувствовал глубоко впечатавшееся в кожаный рукав куртки ровное полукружье – след зубов этой чокнутой.

С хрустом, шорохом и пыхтением набежали остальные – всего четверо. Пятый остался лежать метрах в пятнадцати от этого места, слегка припорошенный осыпавшимся с потревоженных ветвей снегом. Лучи четырех карманных фонариков скрестились на женской фигуре, напоминавшей втоптанную в разрытый снег тряпичную куклу.

– Красиво, Егорыч, – сказал один из охранников. – Как на занятиях.

– Пистолет найдите, – проворчал начкар, потирая предплечье. – Что с Лопатиным?

– Был Лопатин, – сказал кто-то, – да весь вышел. – Прямо промеж глаз засадила. Не баба, а чеченский снайпер.

– А из баб самые лучшие снайперы получаются, – шмыгая носом и шумно переводя дыхание, сообщил еще кто-то.

– Пистолет, – не повышая голоса, напомнил начкар. – И отнесите Лопатина в машину.

Люди разбрелись и принялись пинать ногами сугробы, раскапывая их в поисках отлетевшего в сторону табельного пистолета майора Губанова. После коротких препирательств двое подошли к застреленному Ириной Лопатину, взяли его под мышки и волоком потащили к дороге. Запрокинутая голова убитого тяжело моталась из стороны в сторону, обильно роняя на снег тяжелые красные капли, а волочившиеся по земле ноги распахивали снежную целину, скрывая кровавый след.

– Нормально, – заметив это, сказал один из носильщиков. – Мировой мужик Жека. Мертвый, а все равно помогает, чем может.

Они опустили тело на дорогу, открыли заднюю дверь джипа и без лишних церемоний забросили труп в багажник, предварительно надев на кровоточащую голову полиэтиленовый пакет, чтобы не пачкать обивку.

Тем временем начкар отцепил от пояса наручники и наклонился над бесчувственным телом Ирины. Ледяное железо с глухим щелчком обхватило ее тонкие запястья. Теперь руки Ирины Бородач были надежно скованы за спиной.

– Есть пушка, – сказал один из бродивших вокруг охранников, поднимая над головой облепленный снегом пистолет.

– Дай сюда, – приказал начкар. – Грузите ее в машину, только аккуратно – живая все-таки.

– А жаль, – вполголоса обронил охранник, наклоняясь, чтобы вместе с товарищем поднять ношу.

– Не твоего ума дело, – медленно и веско сказал ему начкар. – Хотя я с тобой полностью согласен.

Они потратили еще несколько минут на то, чтобы отыскать пистолет и фонарик убитого охранника и более или менее замести следы. Когда все дела в лесу были закончены, они собрались возле джипов.

– Так, – негромко сказал начкар и снова потер предплечье. – Хвалить не буду. Мы не имели права ее упускать, а Лопатин подавно не имел права подставляться под пулю. Возись теперь с ним… В общем, так. Соловей поедет со мной, Андреев поведет “ауди”. Слей пару литров бензина из моего джипа. Остальные – похоронная команда. Приберите этого дурака так, чтобы никто не нашел. Ну, не мне вас учить. И постарайтесь не обгадиться хотя бы на этот раз.

Подчиненные промолчали – никому не хотелось вызывать огонь на себя лично. Стоявшая возле джипов группа людей разошлась по машинам. Джипы взревели двигателями и разъехались в разные стороны.

По дороге на губернаторскую дачу скуластый начкар с раздражением думал о том, что было бы неплохо повторить прямо в лицо дорогому товарищу майору все слова, которые он сказал после того, как его чокнутая жена сбежала в первый раз. Капитан очень хорошо запомнил все эти слова и был готов воспроизвести их в любой момент, причем с огромным удовольствием. На этот раз Упырю некого винить в случившемся, кроме себя самого. И казнить некого, вот ведь горе-то какое…

Капитан закурил и через плечо покосился назад, где на сиденье боком, с неловко заломленными за спину руками лежала Ирина Бородач. Она все еще была без сознания. “Ничего страшного, – подумал капитан, отворачиваясь. – Очухается. В крайнем случае, будет небольшое сотрясение мозга. Ей это не повредит. Может быть, наоборот, все там встанет на свои места, как в неисправном телевизоре, когда треснешь кулаком по корпусу. Пусть скажут спасибо, что вообще жива. Она стреляла, так что мы имели полное право применить оружие. А у Лопатина, между прочим, осталась беременная жена. У него жена беременная, а его сейчас свалят в какую-нибудь помойную яму на ближайшей свалке, и шито-крыто. Свои же товарищи свалят, не бандиты, не урки какие-нибудь, а офицеры службы охраны… Эх, жизнь!.."

Начкар потер предплечье. Место укуса ныло. Подумать было страшно, что могло бы получиться, происходи дело не зимой, а летом. До крови могла прокусить, а то и клок мяса вырвала бы. Как собака, честное слово. Пришлось бы прививки от бешенства делать.

Он снова покосился Назад. Честно говоря, бить губернаторскую дочку по голове не было никакой необходимости. Хватило бы и пощечины, да и без этого вполне можно было обойтись. Суть дела заключалась в том, что капитану до смерти хотелось сделать то, что он сделал, и хотелось очень давно. Начкар вовсе не был дураком и за то время, что Ирина Бородич сидела под замком, разобрался в ее психологии едва ли не лучше, чем ее муж и отец, вместе взятые – во всяком случае, так ему казалось.

Все и всегда давалось ей легко и даже раньше, чем она успевала попросить. Капитан, сам будучи человеком в высшей степени несвободным, давно пришел к выводу, что никакой свободы на свете не существует. Нищий всю жизнь является рабом своей нищеты, а богатый без умолку твердит, что не в деньгах счастье, а спроси его, в чем оно, это самое счастье, – не ответит, потому что сам не знает. Хочется ему чего-то, болезному, тянет его куда-то. Весь мир объедет, в каждом отеле ковры облюет, и все ему мало. Земля ему, бедняге, мала, а в космос не пускают. Ни за какие деньги пока что нельзя поблевать хотя бы на Луне, вот какая беда. И тогда – водка до посинения, наркота, дикие оргии и еще более дикие скандалы вплоть до смертоубийства. Короче говоря, начкар был уверен, что дочка господина губернатора бесится с жиру, и он был недалек от истины. Конечно, это было до предела упрощенное понимание того, что на самом деле происходило с Ириной, по в чем-то суровый начкар, несомненно, был прав. Поэтому в тот момент, когда его кулак замер в высшей точке замаха, капитан колебался всего лишь долю секунды, прежде чем обрушить его на прикрытый спутанными светлыми волосами висок, и испытал огромное удовольствие, когда эта высокообразованная, насквозь пропитая крашеная башка, тяжело мотнувшись от удара, упала в снег.

Позади джипа, туманно посвечивая фарами, ехала “ауди” Губанова. Капитан только диву давался, как этой бешеной стерве удалось вести машину на такой скорости по скользкой заснеженной дороге и не разбиться в лепешку. Видимо, бог и вправду благосклонен к дуракам и пьяницам.

Наконец впереди показались ворота губернаторской дачи. Они все еще стояли нараспашку, и в сторонке топтался, постукивая каблуком о каблук, замерзший охранник с короткоствольным автоматом под мышкой. Благоразумно помалкивавший всю обратную дорогу Соловей загнал машину во двор и подвел вплотную к крыльцу.

Когда двигатель заглох, дверь особняка распахнулась, и на высокое крыльцо вышел Губанов. Пиджак его был расстегнут, видневшаяся из-под него грудь белой рубашки пропиталась чем-то красным. Начкар от души понадеялся, что Упырь умирает от артериального кровотечения, но это было, конечно же, обыкновенное красное вино – то самое, которым товарищ майор три раза в день подпаивал свою бабу, чтобы вела себя потише. В прижатой к затылку руке майора что-то белело – то ли носовой платок, то ли целое полотенце, издали было не разобрать. Начкар криво улыбнулся и тут же бросил быстрый косой взгляд на Соловья: не видел ли тот, как он отреагировал на полученную господином майором тяжкую травму. Соловей с каменным лицом смотрел прямо перед собой. “Видел, конечно, – подумал капитан. – Ну и черт с ним”.

Они вышли из машины и распахнули обе задние дверцы.

Начкар наклонился, взял Ирину под колени и потянул на себя. Соловей помогал ему с другой стороны. Вдвоем они вытащили безвольно обмякшее тело губернаторской дочери из салона джипа и понесли в дом. Начкар по-прежнему держал ее за ноги, для удобства положив их на предплечья согнутых в локтях рук. Поза у мадам Губановой при этом была самая что ни на есть неприличная, но ни ее широко расставленные ноги, ни ощущение упругой молодой плоти под тонкой тканью легких, не по сезону брюк не вызывали в капитане никакого отклика. Это была просто ноша, от которой ему хотелось поскорее избавиться. “Бедная баба, – подумал он вдруг. – Все хотят от нее избавиться, а духу на то, чтобы просто вынуть ствол и шлепнуть, ни у кого не хватает. Вот и мучается, как собачка профессора Павлова…"

– Что с ней? – глухо спросил Губанов, когда они проходили мимо.

– Без сознания, – сказал начкар. – Ударилась головой, когда упала. Ничего страшного, скоро придет в себя.

Соловей промолчал.

– Черт, – сказал Губанов, открывая перед ними дверь и придерживая створку, чтобы не захлопнулась. – Надо было все-таки поаккуратнее.

Капитан остановился, и шедший впереди Соловей чуть было не выпустил из рук свою ношу.

– Товарищ майор, – негромко, но очень отчетливо сказал начкар. – Несколько минут назад из вашего табельного пистолета был застрелен наповал прапорщик Лопатин. Прямо в переносицу, как в тире. Так что вы уж извините, если что не так. Вперед, Соловей.

Соловей послушно тронулся с места. Начкару на мгновение показалось, что уши у его подчиненного медленно вращаются во все стороны, как тарелки локатора, чутко улавливая малейшие нюансы происходящей на его глазах битвы титанов.

Впрочем, никакой битвы не последовало. Губанов молча проглотил поднесенную ему начкаром информацию и вслед за процессией вошел в вестибюль. В тягостном молчании они поднялись по отделанной мрамором парадной лестнице, прошли коридором и остановились в уютном холле рядом с открытой дверью полированного красного дерева.

Из комнаты торопливо вынырнула пожилая заспанная горничная. Она служила у Бородича уже много лет и все эти годы стучала на своего хозяина. Впрочем, губернатору от этого было гораздо больше пользы, чем вреда: Губанов давным-давно предупредил его об опасности, после чего они вдвоем переговорили с горничной по душам. С тех пор горничная сильно повеселела, купила дочери машину, квартиру и мебель, а люди, на которых она работала, несколько лет подряд получали хорошо продуманную и тщательно отредактированную лично майором Губановым дезинформацию.

Горничная проскользнула мимо, демонстративно отвернувшись. Начкар и Соловей внесли Ирину в тщательно прибранную комнату и с облегчением опустили на кровать. Капитан отдал Губанову его пистолет, портмоне и ключ от наручников, испросил разрешения быть свободным, толкнул между лопаток замешкавшегося Соловья и вместе с ним вышел из комнаты.

Когда дверь за ними закрылась. Губанов неторопливо распихал свое имущество по карманам. Пистолет все еще был влажный и отчетливо вонял пороховой гарью. Губанов любил этот запах – он бью очень земной, реальный, от начала до конца мужской и ласкал обоняние почище любого одеколона, – но в данный момент пороховая вонь вызывала у майора совсем другие ассоциации. “Прямо в переносицу, – вспомнилось ему. – Как в тире… Ч-черт!"

Он вынул обойму и пересчитал оставшиеся в ней патроны.

Четырех не хватало. “Повезло дуракам, – подумал Губанов. – Повезло, что в лесу темно, повезло, что она, наверное, отстреливалась на бегу, повезло, что давно не упражнялась.., вообще повезло, что дело ограничилось одним Лопатиным. Им повезло, мне повезло”, одной Ирке не повезло, но это ее проблемы”.

Он загнал на место обойму, проверил предохранитель и затолкал пистолет в кобуру. Лишь покончив с этим делом, он наклонился к жене и внимательно осмотрел вздувшийся кровоподтек на ее правом виске. Кость была цела, Ирина дышала глубоко и ровно, и можно было не сомневаться, что с ней все будет в порядке. А если даже и нет, то доктору Маслову все равно давным-давно пора заняться своей главной пациенткой. Сегодняшний дикий случай переполнил чашу терпения майора Губанова.

Не особенно церемонясь, майор перевернул жену на живот и снял с нее наручники. Он не хотел быть излишне жестоким, хотя видит бог, Ирина заслужила наказание. Пусть бы посидела пару дней без пищи, со скованными за спиной руками, в полном одиночестве, не видя ни одного человеческого лица и даже не имея возможности без посторонней помощи снять штаны, чтобы облегчиться. Ей было бы очень полезно понюхать, как пахнет ее собственное дерьмо, медленно подсыхающее внутри этих самых штанов.

Наверное, он бы так и поступил, если бы не ее папаша. Старый козел, как ни смешно это звучит, все еще без ума от своей дочери и, конечно же, не позволит, чтобы от его куколки пахло чем-нибудь, кроме французских духов.

Губанов выругался вслух и вышел из комнаты, от души хлопнув дверью.

Сидевший в кресле у полукруглого окна Соловей вскочил и вытянулся по стойке “смирно”, старательно глядя куда-то в сторону. Губанов удивился было, но потом вспомнил, на кого он похож в своей залитой вином рубашке, с перекошенной рожей и прижатым к затылку носовым платком, и перестал удивляться. Строго говоря, ситуация была препоганейшая: теперь охрана пойдет мести языками, с наслаждением перебирая мельчайшие подробности ночного происшествия, и слух может ненароком просочиться наружу.

У Губанова появилось нехорошее предчувствие: ситуация развивалась черт знает как и постепенно стала напоминать готовую захлестнуться у него на шее петлю.

– Не спускать глаз, – коротко приказал он, с ожесточением задвигая засов. – И не болтать. Все ясно?

– Так точно, – сказал Соловей. – Не беспокойтесь, Алексей Григорьевич, – добавил он другим тоном и посмотрел Губанову прямо в лицо честными серыми глазами. Слишком честными, как показалось майору. – Вы же знаете, наши ребята – могила. Лопатина жалко.

– Лопатина жалко, – согласился Губанов, которому было в высшей степени наплевать на судьбу так неловко наскочившего на пулю прапорщика. – Спасибо, Соловей.

Губанов поднялся на третий этаж и двинулся по коридору, нарочно тяжело ступая по блестящему паркету. Свет в коридоре не горел, в углах жутковато шевелилась черно-фиолетовая тьма, а на полу лежали голубоватые прямоугольники, перекрещенные тенями оконных переплетов.

Майор на секунду замедлил шаг и закурил. У сигареты был вкус сушеного навоза пополам с конским волосом.

– Черт знает из какого дерьма их делают эти американцы, – зло пробормотал майор и двинулся дальше, громко стуча каблуками и вдыхая дурманящий запах подсыхающего на рубашке красного вина.

Затылок ломило со страшной силой, и все, чего ему хотелось в данный момент, сводилось к стакану коньяка, теплому душу и мягкой постели. К сожалению, ему еще предстоял довольно сложный разговор, откладывать который до утра майору очень не хотелось.

Дверь в гостиную была открыта, и из нее пробивалось трепещущее красноватое свечение, бросавшее на натертый паркет теплые оранжевые блики. Оттуда доносилось негромкое потрескивание и пахло живым огнем. Губанов поморщился: ну конечно! Боги восседают на Олимпе, греясь у камина и предоставив смертным самим ковыряться в их божественном дерьме. Харе Кришна, так сказать…

Он вошел в гостиную, твердым шагом приблизился к придвинутому почти вплотную к огню низкому столику и опустился в глубокое кресло, из которого поднялся пару часов назад, чтобы, как выяснилось, отправиться навстречу приключениям.

Шахматной доски на столике уже не было, зато квадратная бутылка была на месте, и ее содержимое горело на просвет глубоким янтарным огнем, вызывая одним своим видом мучительную жажду. В камине весело полыхали березовые дрова, и седая шевелюра сидевшего напротив губернатора светилась, как нимб святого. Бородич был одет в роскошную шелковую пижаму и вид имел самый респектабельный: в одной руке красиво дымится сигарета, в другой отсвечивает янтарем широкий шестиугольный стакан, в котором тихо побрякивают кусочки льда, губы твердо поджаты, глаза задумчиво смотрят в огонь-Губернатор сделал аккуратный глоток из своего стакана, без стука поставил его на столик, придвинул к себе чистый стакан и, подхватив специальными щипчиками, положил в него несколько кусков льда из стоявшего рядом серебряного ведерка.

– Что там у вас происходит? – негромко спросил он, протягивая руку к бутылке.

Губанов отрицательно покачал головой, взял стакан, задумчиво заглянул в него и одним резким движением вытряхнул лед в камин. В камине зашипело, губернатор удивленно приподнял густые брови, а майор отобрал у него бутылку и наполнил стакан до краев.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20