Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Богатые наследуют. Книга 2

ModernLib.Net / Сентиментальный роман / Адлер Элизабет / Богатые наследуют. Книга 2 - Чтение (стр. 17)
Автор: Адлер Элизабет
Жанр: Сентиментальный роман

 

 


      Иногда он бродил по просторной красивой комнате, наслаждаясь своей коллекцией живописи, или просматривал редкие книги, или просто сидел в своем любимом глубоком кресле, с потушенным светом, сигаретой в руке и вспоминал те времена, когда он был счастливым человеком.
      Но сегодня вечером все было по-другому. Он ел медленно, даже налил себе еще бокал вина, чтобы продлить удовольствие ожидания, откладывая восхитительный момент, когда он увидит свое последнее – и самое драгоценное – приобретение.
      Наконец, осушив до дна свой бокал, он с бьющимся сердцем медленно пошел через холл в свое святилище. Стояла жаркая ночь, и высокие окна библиотеки были распахнуты навстречу легкому ветерку. Доносились звуки шагов охраны, патрулировавшей снаружи. Он потушил все лампы, кроме одной – рядом с большим мольбертом, на котором стояла картина, до сих пор завешенная покрывалом. Он закурил еще сигарету и опустился в свое любимое кресло, задумчиво глядя на закрытую картину. Он не видел ее уже много лет, он просто знал, что хочет ее иметь – за любую цену, и он велел своему агенту обойти всех конкурентов на аукционе.
      Потушив сигарету, он подошел к мольберту и дрожащей рукой снял покрывало. Он смотрел на портрет Поппи со слезами на глазах; это была Поппи – какой он впервые увидел ее, и Сарджент сумел передать надменную уязвимость молодости и страх в выражении оживленного лица, все оттенки чувств молодого зверька, стремящегося сорваться с привязи и все же страшащегося свободы, и опыт в прямом взгляде голубых ярких глаз и в вызывающей улыбке. На Поппи было серебристо-серое атласное платье с розовым кушаком и знаменитая нитка жемчуга на шее, и бриллиантовые звезды сверкали в ее рыжих волосах. А в руке у нее была белая гардения.
      Франко опустился в кресло со вздохом наслаждения. Через долгих двадцать пять лет он пять был наедине с Поппи.
      Чтобы хоть как-то заглушить чувство одиночества, Поппи сделалась путешественницей; она путешествовала на океанских лайнерах и на поездах, на грузовых судах и нильских паромах, на мулах и верблюдах. Казалось, едва ли осталась хоть одна страна, в которой бы она не побывала, хоть один знаменитый исторический памятник, на который бы она не взглянула. Но она всегда была одна.
      Она была загадочной, элегантной женщиной, путешествующей в первом классе на лайнере «Иль-де-Франс» по пути в Нью-Йорк; она была прекрасной, сдержанной незнакомкой, обедавшей в одиночестве в Восточном экспрессе на пути в Стамбул; она была стройной большеглазой шикарной дамой, которая ни с кем не говорила во время путешествия по реке из Каира в Луксор; она была единственной женщиной, которая, не побоявшись свирепой дневной жары в Индии, восхищалась Красным фортом и Тадж-Махалем, залитым солнечными лучами, а потом мерцающим в свете луны. Она снова была единственной женщиной на борту грузового судна, плывшего из Калькутты в Рангун, и единственной женщиной в баре отеля «Раффлз» в Сингапуре. Ее приглашали пообедать, потанцевать, выпить в Гонконге, Дели, Вене, Буэнос-Айресе. Она была на вершинах гор в Боливии. И повсюду она вызывала интерес. Но Поппи никогда не принимала никаких приглашений. Она разговаривала только с гидами или горничными, стюардами и официантами – на всех судах или в отелях, где она только оказывалась. Она бежала от мира и от себя. Но без особого успеха.
      Прошло четыре года с тех пор, как она видела Энджел, и все эти четыре года она пыталась забыть. Когда она рассталась с Энджел, она возвратилась в роскошный номер отеля в Сан-Франциско, от всей души желая умереть. Энджел возложила вину за все несчастья, постигшие семью Константов, на Поппи, и Поппи в итоге смирилась с этим. Она приняла это. Роган был тоже ее виной, как и бедное дитя, которое она решилась бросить еще до того, как девочка родилась. Полная скорби и горечи, Поппи бесцельно блуждала по южной Калифорнии. Добравшись до Лос-Анджелеса, она сняла номер в отеле «Беверли-Хиллз», где провела безвыходно целую неделю. Поппи думала.
      В конце недели она позвонила своим адвокатам в Париж и велела им выставить на торги дом и все содержимое Num?ro Seize. Она не хотела оставлять себе ничего. Потом она позвонила детективам, которые так долго и безуспешно искали Рогана, и попросила их выяснить все, что возможно, о двух дочерях баронессы Энджел Ринарди, одна из которых, по слухам, была удочерена сразу же после рождения, и ей необходимо знать, какая. Поппи хотела знать, кто ее дочь, – неважно, как долго ей придется ждать. Она не собиралась отнимать ее у Энджел, но ей нужно было увидеть ее, потому что однажды ее дочь получит ее состояние.
      Лос-Анджелес был молодым, растущим городом, и теплое солнышко и напоенный ароматом цветущих апельсиновых деревьев воздух немного подбодрил ее. Поппи купила себе машину, чтобы самостоятельно передвигаться по окрестностям среди долин и холмов, восхищаясь роскошными особняками и белокаменными изящными домиками звезд процветающей киноиндустрии – Пикфэйром и Грэйстоуном, и недавно выстроенным Гарольдом Ллойдом —
      Гринакрзом, который стоил два миллиона долларов. Они были такими красивыми, сверкающими в лучах яркого калифорнийского солнца – словно обещали, что жизнь их обитателей будет приятной, безмятежной и легкой, и внезапно Поппи почувствовала искушение купить землю и построить такой же особнячок для себя. А почему бы нет, думала она, ведь в конце концов, она богатая женщина и может себе это позволить; она может позволить себе все, что захочет – теперь. Она знала, что не вынесет возвращения назад в Монтеспан… Может быть, она найдет покой здесь, в Калифорнии?
      Она купила участок в пять акров на вершине холма на Беверли-Драйв, к северу от бульвара Сансет, и пригласила архитектора, чтобы тот построил гасиенду в испанском стиле, которая очень напоминала дом Константов. Потребность покупать землю снова обуяла ее, и, помня совет Франко, она бродила по растущему городу, покупая участки земли на бульварах Сансет, Уилтшир и Санта-Моника, которые, казалось, никому не нужны пока; потом она двинулась дальше и покупала землю в долине Сан-Фернандо – Бог знает где… Затем она отправила своих агентов купить старый дом Мэллори – и столько земли, сколько захотят продать Константы. Поппи хотела выкупить назад свое наследство, чтобы потом оно принадлежало ее детям.
      Изнывая от одиночества, она старалась забыться, тратя большие суммы денег. Она покупала антикварные вещи и картины для дома, который пока был только проектом в столе архитектора, она купила целую рощу пальм в больших ящиках – они должны были украшать еще не существующий подъезд к дому, и сотни экзотических кустов и деревьев для ее будущих садов. Она купила большой изразцовый фонтан для дворика и задумала бирюзово-голубой плавательный бассейн, обсаженный деревьями. По ночам она ворочалась с боку на бок в постели, мечтая о том дне, когда Роган и ее дочь придут к ней и она скажет им:
      – Смотрите, это ваш дом, он ждал вас все эти годы. Это – ваше, и это, и это. Только скажите, что вы простили меня.
      Поппи с нетерпением читала очередной отчет детективов. Может быть, теперь она узнает правду. Они связались с агентами в Италии, и те сказали, что обе молодые женщины постоянно живут на вилле д'Оро. Было просмотрено множество документов и выяснено, что они близнецы, родились 5 мая 1899 года и крещены двумя месяцами позже в часовне на вилле д'Оро. Нет ничего, что бы говорило, что они не близнецы.
      Поппи задернула шторы в своем роскошном солнечном номере в отеле «Беверли-Хиллз» и плакала в полумраке. Когда она выплакала все слезы, она велела своей горничной собрать вещи и села в поезд, идущий в Чикаго, а потом—в Нью-Йорк; проект дома в Беверли-Хиллз был больше не нужен – у нее не было детей, которых он мог бы порадовать. Она возвращается в Монтеспан… На третий день путешествия она спросила себя – а зачем? Сначала она потеряла Франко, потом Рогана, Нетту. Даже Жолио теперь переехали, и в доме была новая экономка, которая присматривала за Лючи. Без них Монтеспан больше не был ее домом. Не осталось никого, кто мог бы встретить ее, обнять… Только Лючи, но его уже было недостаточно, чтобы облегчить ее боль и помочь ей забыть: И тогда под влиянием порыва, заказав билет на лайнер из Нью-Йорка во Францию, вместо этого она поплыла в Аргентину.
      Она убивала время, путешествуя, и это стоило ей кучи денег. Если раньше она была экономна, скромна, приберегая деньги для Рогана, то теперь Поппи тратила их, не задумываясь. Она покупала роскошные платья, которые потом забывала в больших чемоданах в отелях по всему миру. Она покупала рубины в Бирме и изумруды в Индии, и золото в Африке… И где бы она ни была, она покупала все новые и новые участки земли с расчетом на будущее. Но куда бы она ни поехала, какие бы чудеса света она ни видела, сколько бы денег ни тратила, она никогда не переставала думать о Рогане и о своей дочери. У нее не было никого, кого она могла бы любить – и кто любил бы ее.
      Когда она плыла на маленьком грузовом судне в Южно-Китайском море, на пути в Манилу, она внезапно поняла, что есть единственный человек на земле, который по-настоящему знает ее, и кто любит ее несмотря на все ее ошибки и неровный характер. «Если ты будешь нуждаться во мне, – сказал он много лет назад, – просто позвони мне». Она с содроганием вспомнила Вероник, и что с ней случилось, когда Поппи попросила о помощи. Но на этот раз все, что ей было нужно от Франко, чтобы он просто узнал, кто ее дочь.
      Через три месяца она уже была в Монтеспане, окруженная вещами, будившими воспоминания, и погруженная в эти воспоминания. Казалось, если бы не Лючи, она могла бы просто сойти с ума. Четыре года путешествий улетучились из ее памяти, как сон, и то, что казалось разумным и удачным в Южно-Китайском море, теперь представлялось неопределенным и даже опасным. Теперь по ночам она думала о Франко в его вилле-крепости в Неаполе и о лунном свете, мерцавшем на стволах зловещих автоматов. Она покинула его в ту ночь, двадцать пять лет назад, потому что он запугал ее, заставив поверить, что их любовь не выживет, если она останется. Франко принял наследие отца, но он не хотел, чтобы Поппи стала мишенью для врагов. Как она может пойти к нему теперь, после всех этих лет, думала она нерешительно. Она даже не знала, какой теперь была его жизнь – может, он даже не вспоминает о ней?
      Когда она велела продать Num?ro Seize, она сказала Дрюо, проводившему аукцион, чтобы он продал все его содержимое; она ничего не захотела оставить себе. Хотя она и отказалась присутствовать, ей сказали, что аукцион вызвал ажиотаж в Париже среди покупателей и прессы, которые стремились заполучить все равно что – лишь бы это имело отношение к легендарной Поппи, и это невероятно взвинтило цены – многие вещи стоили целое состояние.
      Она сидела и просматривала присланный ей Дрюо список с перечнем покупателей и цен на вещи. Среди покупателей оказалось много ее бывших клиентов, и Поппи тронуло, что они так щедро заплатили за память о счастливых днях, проведенных в Num?ro Seize. Роскошные кровати ушли по баснословным ценам – даже атласные простыни покупали в качестве сувениров. И прекрасные антикварные вещи, и красивые ковры, серебро и фарфор – все было продано за суммы, значительно превышавшие их стоимость. Но все рекорды побил ее портрет. Казалось, все до единого хотели купить изображение самой красивой и знаменитой женщины в Париже. Но всех победил итальянский агент, которому было дано указание купить портрет за любую цену, и стоимость портрета превзошла стартовую в сто раз.
      Когда Поппи позвонила Дрюо, чтобы узнать, кто был покупателем, ей сказали, что агент действовал по указанию главаря мафии Франко Мальвази.
      Поппи была потрясена. Она долго ходила взад и вперед, в напряженном раздумье.
      Теперь Поппи знала, что может попросить его об услуге.

ГЛАВА 57

       1932, Италия
      Поппи все тщательно обдумала. Теперь она точно знала, кем был Франко, но она знала и другую его сторону. Она помнила его заботливым, нежным, понимающим, и именно к этому человеку она собиралась обратиться теперь. Она помнила, как много лет назад пыталась увидеть его, телефонные звонки, на которые не было ответа, извозчиков, которые не хотели везти ее к вилле, зловещих телохранителей… Поппи решила, что на этот раз она все сделает иначе.
      Она отправилась в Италию через юг Франции на своей новой роскошной машине. Поппи старалась сохранять спокойствие, но, подъезжая к Неаполю, начала нервничать. Она никогда не говорила Франко о Фелипе и своей дочери, хотя, конечно, он знал, что у нее был ребенок. Франко всегда говорил, что ему известно о ней все. Он сказал ей это при первой их встрече. Но она не верила, что он знал, что она отдала ребенка Энджел. Быть может, он думал, что она умышленно обманывала его, но Поппи была связана обещанием, данным ею Энджел. И, конечно, он не мог знать о Рогане, потому что, когда он оставил ее, он сжег все мосты. Она знала, что Франко вычеркнул ее из своей жизни, словно она никогда и не существовала. Но не только это тревожило Поппи. Она была молодой, когда они виделись в последний раз. Что Франко подумает о ней теперь?
      Неаполь поджаривался на знойном солнцепеке позднего лета. Поппи сняла номер в «Гранд-отеле», приняла душ, надела тонкий шелковый халат и теперь ходила беспокойно по спальне взад-вперед от молчавшего телефона к длинному зеркалу, рассматривая свое отражение. Она не захотела отрезать свои роскошные рыжие волосы по последней моде, и они падали на плечи так же, как мог помнить их Франко, только теперь они были более послушными и спокойными, ее глаза были такими же голубыми, как и прежде, и, может быть, в них был все тот же немного вызывающий блеск, но под ними появились легкие морщинки – следы пережитых радостей и бед. Распахнув халат, она стала рассматривать свое обнаженное тело, видя его глазами Франко; ее грудь и бедра стали более округлыми, но талия была по-прежнему тонкой, длинные ноги – такими же стройными, какими были всегда.
      Она со вздохом запахнула халат; не в ее силах повернуть время вспять – даже ради Франко.
      Поппи занялась своей внешностью, выбирая и забраковывая платья, пока не нашла то, что казалось ей подходящим; она припудрила веснушки на носу, слегка коснулась румянами щек, подкрасила помадой кораллового цвета губы. Она подушилась своими любимыми духами с ароматом гардений и опять взглянула на себя в зеркало. Она была готова.
      Она больше не могла оттягивать этот момент. И Поппи подняла трубку и набрала его номер, нервно барабаня пальцами по краешку стола, когда услышала в трубке гудки.
      – Слушаю, Мальвази.
      Пальцы Поппи замерли, ее сердце упало, и глаза расширились от изумления.
      – Франко? – задохнулась она. – Я не ожидала… Я думала, что тебя не будет…
      – Поппи, – проговорил он, – это правда ты?
      – Да… извини, я не думала… Я не ожидала, что услышу тебя, думала, что буду говорить с секретарями, просить передать…
      – Ты набрала мой личный номер, – сказал он ей. – Я всегда отвечаю по нему сам. И я так удивлен, Поппи, что говорю с тобой.
      – Франко, – прошептала она, прижимаясь лицом к трубке, словно это было его лицо. – Ты такой же, как прежде.
      Она услышала его вздох, когда он произнес:
      – После двадцати пяти лет, Поппи, никто из нас не может остаться прежним.
      – А я здесь, в Неаполе, в «Гранд-отеле», – закричала она нетерпеливо. – Я хочу видеть тебя…
      Наступила пауза, а затем он сказал предостерегающе:
      – Лучше не нужно, Поппи. Ты же помнишь? Она кивнула – она помнила слишком хорошо.
      – Но это очень важно, – умоляла Поппи. – Мне нужно видеть тебя, Франко. Я здесь, чтобы попросить тебя о помощи.
      – Тогда я пришлю за тобой машину, – сказал он коротко, – через полчаса.
      Но Поппи знала, что не вынесет воспоминаний о бронированном черном лимузине с затемненными окнами и охране с автоматами.
      – У меня есть своя машина, – быстро возразила она. – Я приеду сама, Франко. Я знаю дорогу.
      Она успела выяснить, где находится вилла, по своим каналам еще несколько недель назад.
      – Я скажу охране, чтобы они ждали тебя, – проговорил он спокойно. – В течение часа, Поппи?
      – В течение часа.
      Прежде чем положить трубку, она подождала, пока услышала щелчок, когда он повесил свою трубку.
      Весь день в Неаполе стояла невыносимая жара, и даже теперь, когда сумерки сменила полночная темнота, температура не понизилась. Поппи опустила стекла в машине, позволив теплому ветерку развевать ее волосы. Когда длинный зеленый автомобиль карабкался по холмам, Поппи пыталась представить, что ее ждет: снова видеть Франко, касаться его руки, смотреть в его глаза, и она содрогнулась, словно ветерок стал неожиданно холодным.
      Охранники у ворот стояли другие, в красивой голубой униформе, в кепках с козырьками; не было видно автоматов…
      – Мы ждем вас, синьора, – сказали они вежливо, заглядывая на заднее сиденье и проверяя чемодан. Но они не обыскивали ее, видимо, по приказу Франко, поняла Поппи, – а ведь у нее мог быть маленький пистолет, в кремовой сумочке, который выглядит не особенно страшно, но из него можно убить человека.
      Ворота открылись, и Поппи нервно нажала на газ. Большая машина въехала во двор и остановилась у портика с белыми колоннами, где ее ждал дворецкий.
      – Синьор Мальвази в библиотеке, синьора.
      – Подождите, – остановила его Поппи, когда он собрался доложить о ней. – Я пойду сама.
      Она бесшумно проскользнула в дверь библиотеки. В комнату проникал из сада аромат ночных цветов. Островки света разливались вокруг неярких ламп с темными абажурами, и картины слабо мерцали на стенах… Франко стоял у открытого окна, глядя на сад, залитый лунным светом. Конечно, он выглядел старше, но это был все тот же стройный, сильный, энергичный мужчина, каким она его помнила, как всегда, безупречно одетый. Его волосы теперь были совершенно седыми, хотя густые брови были по-прежнему темными, и глаза, когда он обернулся и взглянул на нее, смотрели все так же пронзительно, словно он мог заглянуть ей в душу.
      Франко молча смотрел на нее; все это время, ожидая, он думал о ней – какая она теперь, как он снова увидит ее… и вот она здесь. В неярком мягком свете она опять была Поппи его снов; снова девушка – такая, какой всегда была в его мыслях, в абрикосовом шелковом платье, которое так шло к ее рыжим волосам и делало кожу мерцающей, как алебастр. Все тот же знакомый чуть вызывающий взгляд. Она слегка склонила голову набок, и ему так захотелось поцеловать ее…
      – Ты такая красивая – как всегда, – сказал он вместо этого. – Время тебя не изменило.
      – Это обман света, – отозвалась она, подходя к нему и протягивая руки. – Мне кажется, я прожила много жизней, и все они оставили следы на моем лице.
      Теперь, когда она была совсем близко, он взял ее руки в свои и понял, что она права. Но даже если жизнь и была жестока к ней, она вознаградила ее тем, что Поппи была неподвластна времени; она стала даже еще красивее, чем когда была девушкой.
      – Я никогда не думал, что могу быть так счастлив когда-либо, – сказал он просто.
      – И я тоже.
      Она подошла еще ближе, и он ощутил знакомый запах гардений, когда их губы встретились.
      Поппи отвернулась, спрятав лицо у него на плече.
      – Я пришла не для того, чтобы сказать тебе это, – прошептала она, – но теперь я совершенно уверена, что никогда по-настоящему не любила никого – только тебя, Франко. Это всегда был ты… только ты.
      Он нежно гладил ее волосы.
      – Слишком поздно для нас, – проговорил он тихо. – Было слишком поздно всегда. Это было невозможно с самого начала. Ничего не изменилось, Поппи. И никогда не изменится.
      Она кивнула.
      – Я знаю. Я просто рада быть здесь с тобой… хоть ненадолго.
      Взяв ее за подбородок, он приподнял ее лицо к своему.
      – Так давай радоваться этим украденным мгновеньям, – сказал он намеренно весело. – Давай пить шампанское, давай говорить, как мы говорили за обедом в Монтеспане. Расскажи мне о себе все.
      Он подошел к серебряному ведерку, где охлаждалось вино, взял бутылку, вынул пробку и, смеясь, как мальчишка, разливал вино в бокалы и смотрел, как взлетали вверх пузырьки.
      – Поппи, – закричал он. – Я всю жизнь думал, что я старичок; только ты заставляешь меня почувствовать себя молодым.
      Она взяла из его рук бокал, смеясь беспрестанно, хотя еще не выпила ни глотка – ей было хорошо уже от того, что она была с ним.
      – Это наш маленький праздник, – кричала она. – Праздник Воссоединения, Франко! Ты и я – мы снова вместе!
      Они чокнулись, снова смеясь, когда золотистое вино выплеснулось из бокалов.
      – Ты всегда была шампанским моей жизни, – говорил он ей. – Ты всегда искришься, ты полна света и жизни.
      – Только не тогда, когда я несчастна, – вырвалось у нее отрывисто. – Как все время теперь.
      Они грустно посмотрели друг на друга.
      – Я хочу, чтобы это не было правдой, – сказал он тихо.
      Она пожала плечами.
      – Я пыталась убежать от этого. Четыре года я кружила по свету. Нет такого исторического места, до которого бы я ни добралась, и нет океана, который бы я ни переплыла. – С коротким горьким смешком она добавила – Но разве это может сравниться…
      – Я слышал, ты закрыла Num?ro Seize.
      – Давным-давно. А недавно я продала его содержимое. Ты купил мой портрет. Вот так я узнала, что могу опять прийти к тебе. Я сказала – мне нужна твоя помощь, – сказала она просто.
      Наступило недолгое молчание, а потом он сказал:
      – Я всегда рядом, когда тебе нужна моя помощь, Поппи. Я рад, что ты помнишь об этом.
      Франко быстро выпил шампанское, боясь, что его решимость исчезнет, что он будет умолять ее, чтоб она больше никуда не уходила… Конечно, он не может этого сделать; он должен контролировать ситуацию – так, как он делал это всегда…
      – Наверное, ты голодна, – он взял ее за руку. – Думаю, мы пообедаем здесь. Это моя любимая комната, куда я не разрешаю входить никому. К нам будет залетать ветерок из окон…
      На маленьком столе, накрытом нарядной пестрой шалью, были расставлены приборы. Стоявший рядом поднос ломился под тяжестью блюд со свежей лососиной, розовыми креветками, устрицами и раками, прохладными суфле. Тут же возвышалось огромное хрустальное блюдо с фигами, дыней, вишней и земляникой.
      – Превосходный натюрморт – как на одной из твоих картин, – воскликнула Поппи. – Средневековый пир, устроенный в честь принца!
      – Значит, этой ночью мы королевская семья – он улыбнулся. – Мы отмечаем нашу встречу, правда, Поппи?
      Он опять наполнил бокалы и попросил ее рассказать о путешествиях; он заметил, что поток ее слов был восторженным, быстрым и непрерывным, как у женщины, которая очень долго была одна. Он подкладывал ей на тарелку лосося и разрезанный на мелкие кусочки инжир, отрезал ей дыню, истекавшую сладким соком, – ему очень нравилось смотреть, как Поппи ела. Собрав всю свою волю, он пытался изгнать ее из своего сердца, но к концу обеда, когда Поппи замолчала и просто смотрела на него широко раскрытыми чудесными глазами, он понял, что сдался. Он по-прежнему желал ее больше, чем любую женщину на свете.
      Потом они вместе подошли к окну и смотрели на залитый лунным светом сад.
      – Что ж, – сказала она, встретив его взгляд, – ничего не изменилось, Франко?
      – Ничего не изменилось, – повторил он глухо. И когда он заключил ее в свои объятия и целовал, он знал, ничего никогда и не изменится.
      Она ждала, вся дрожа от его поцелуев, пока он взял трубку внутреннего телефона и отпустил домашнюю охрану; он сказал дворецкому, что больше не нуждается в его услугах и чтобы их никто не беспокоил. И когда он был уверен, что они одни, он взял ее за руку, и они пошли вместе по широкой лестнице.
      Его комната дышала простотой настоящей роскоши. Бесценные шелковые коврики, мягкие занавеси, красивая резная средневековая кровать – и единственная картина на стене, Мадонна Боттичелли. Но потом Франко отдернул бархатную занавеску, и Поппи увидела свой портрет.
      – Как видишь, теперь ты всегда со мной. Ты – первое, что я вижу по утрам, и последнее – когда я засыпаю. Она присела, нервничая, на краешек кровати.
      – Я знаю, это глупо, Франко, – прошептала она, – но я волнуюсь, как будто только что вышла замуж. Словно я твоя новая невеста.
      – Значит, так оно и есть, – проговорил он тихо, обнимая ее.
      Но ее тело сказало ему, что она не была его новой невестой – ее тело помнило его. Шелковое платье скользнуло с ее плеч – под ним она была обнаженной, как ему нравилось всегда. Поппи почувствовала, что он весь дрожит, когда губы его медленно касались ее.
      – Франко, – сказала она. – Ах, Франко, дорогой… Раздевшись, он лег рядом с ней и обнял ее. Они лежали, прижавшись друг к другу, чувствуя биение сердец, и он целовал ее снова и снова, и неистовое желание обладать ею, чувствовать ее опять своей охватило его. Он входил в нее – снова и снова, пока она не закричала от страсти, дрожа от его ласк.
      – Поппи, ах, Поппи, – кричал он, извергаясь в нее. – Ах, Поппи, любовь моя…
      Потом они тихо лежали рядом, как путешественники, возвратившиеся домой и снова привыкавшие к давно покинутому жилищу.
      – Если ты когда-нибудь хотела знать, как я тебя люблю, – сказал он наконец, – теперь ты знаешь.
      Она посмотрела ему в глаза; их лица были так близко, что их дыхание слилось воедино.
      – Я знаю, – ответила она просто. – И так будет всегда.
      Ночь прошла в нежности, которой были полны их объятия.
      – Когда ты меня обнимаешь, я чувствую, что возвратилась домой, – шептала она, и они снова были близки, на этот раз дольше, нежнее, заботливей. Их страсть была пронзительной и трепетной… Когда жаркое солнце снова взошло на чистом свежем небосклоне и окружающий мир снова пытался ворваться в их замкнутый мир, Поппи молила, чтобы он ей позволил остаться.
      – Не прогоняй меня, Франко, прошу тебя… Пусть не сейчас, давай просто представим себе… хоть ненадолго, что жизнь не такая, как есть, как всегда…
      Обнаженный, Франко встал и подошел к окну, задернул занавески. Внезапно все изменилось. Ничто не имело значения; он бросит все это на неделю ради женщины, которую любит.
      – Я знаю одно место, – сказал он тихо, – старая вилла… Я не был там много лет, и она обветшала, наверное. Но там нас никто не знает, никому нет дела до нас. Может, только на несколько дней…
      – Несколько дней, – прошептала Поппи. – Просто несколько дней, украденных у наших как будто реальных жизней… Кому до этого дело, Франко?
      Она ждала его в библиотеке, пока он собрал своих троих самых доверенных подчиненных, сказав, что уезжает на неделю. Он добавил, что они не будут знать, где он и не смогут связаться с ним в случае необходимости. Они смотрели на него, не веря себе, когда он говорил, что не возьмет с собой никого из охраны – ни его молодцов, ни бронированного автомобиля, ни автомата…
      – Но это безумие, – уговаривали они его. – Вы – Франко Мальвази, вас узнают и на краю света. Это слишком опасно!
      Франко просто пожимал плечами на все их аргументы; в первый раз за двадцать пять лет он будет делать то, что он хочет, он этого хочет безумно – любой ценой.
      – Надеюсь, все будет, как обычно, – ответил он им. – Проследите, чтобы дом охранялся так, словно я здесь. Позовите врача и дайте всем понять, что я слегка приболел и должен лежать в постели – это оправдает мое отсутствие.
      Когда он уходил, их лица были встревоженными, но ему не было дела до этого. И когда он выезжал из ворот своей тюрьмы на длинном зеленом автомобиле, единственным, что имело для него значение на свете, была Поппи.
      Вилла среди холмов близ Виченцы казалась заброшенной и затерянной в разросшемся саду.
      – Совсем как Монтеспан, – закричала в восторге Поппи, – когда я впервые увидела его.
      Заборчик при въезде был украшен каменными павлинами и порос мхом, и железные ворота, на которых было написано вилла Кастеллетто, скрипнули, не желая раскрываться больше, чем на несколько дюймов. Со смехом они протиснулись в щель и побежали по заросшей травой дорожке, пока она не уперлась в красивый портик. Рука в руке они поднялись по четырем обветшавшим широким ступенькам к высокой дубовой двери. Дверная ручка поддалась под рукой Франко. Поппи удивленно взглянула на него.
      – Экономка живет в этой же деревне; ей сказали, чтобы она пришла утром прибраться и приготовить еду. Смотри, вот и ключ в замке.
      Внутри было приятно прохладно после дневного зноя, и, сбросив туфли, Поппи пошла босиком через холл и стала заглядывать в комнаты. Похоже было, что внутреннее убранство не менялось сотнями лет; тяжелые красные бархатные занавеси со свисающими золотыми кистями, массивная готическая мебель соседствовала с хрупкими расписными венецианскими горками и инкрустированными столиками. Внизу полы были из отполированного мрамора, а наверху – деревянные, высокие потолки были расписаны аллегорическими сценками с пастухами, пастушками и купидонами.
      Поппи вспомнила Монтеспан, простой сельский домик на ферме, с вещами, напоминавшими о прошлом, которого никогда не было, и воспоминаниями о горестях и потерях. Легкая тень надежды закралась в ее сердце: может быть, все это не просто на несколько дней. Может быть, это начало…
      – Я просто погибаю от голода, – закричала она, ее глаза искрились счастьем. – Давай посмотрим, что там на кухне.
      Там были корзины продуктов – яйца, макароны, хлеб и еще много другого… А еще – вино. Повязав фартук вокруг талии, Поппи приготовила омлет и макароны, сделала салат, пока Франко разливал вино в бокалы и с голодным видом жевал хлеб. Они сели друг против друга за кухонным столом и принялись за еду, но смотрели они друг на друга, изредка восклицая, какая вкусная еда!
      – Как в старые времена, – сказал Франко с довольным вздохом.
      – Лучше, – ответила Поппи. – Потому что теперь мы знаем правду друг о друге.
      Неожиданно она вспомнила, зачем она здесь и что они недалеко от Венеции, может быть, от виллы д'Оро. И ей захотелось рассказать ему о своей дочери, попросить его о помощи. Но это был неподходящий момент. Она подождет.
      Дни летели сказочной чередой; они завтракали на залитой солнечным светом веранде, глядя на разросшийся сад, иногда они ходили в деревню купить продуктов и вина.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21