Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Игры богов

ModernLib.Net / Фэнтези / Анисимов Александр / Игры богов - Чтение (стр. 16)
Автор: Анисимов Александр
Жанр: Фэнтези

 

 


Подойдя к лестнице, ведущей на эшафот, наемник уже собрался, не останавливаясь, опустить ногу на первую ступеньку, но почувствовал на своих плечах две цепкие руки и вынужден был покорно остановиться. Вазгер не стал оборачиваться, продолжая неотрывно смотреть на одинокую фигуру, стоящую на помосте всего в нескольких шагах от края. Длинный черный плащ полностью скрывал человека, на голове его был глухой кожаный шлем с узкой прорезью для глаз. Наемник понимал, что эти глаза столь же неотрывно изучают его. Глаза привыкшего к своей работе палача.

От созерцания палача Вазгера оторвал резкий рывок. Ткань затрещала, разрываемая сильными руками, куртка вместе с рубахой упали на землю, под ноги наемника. Стало еще холоднее. Колючие струи дождя нещадно стегали голое тело, но Вазгер не задумывался об этом.

— Пшел! — громко шепнули позади, и Вазгер, не дожидаясь очередного грубого тычка, ступил на лестницу. Один из конвоиров все еще сопровождал его, остальные же остались внизу и присоединились к окружившим помост воинам. Осужденный не сопротивлялся — этим он ничего не смог бы доказать даже самому себе, а потому шел быстро переставляя ноги. Он ничуть не торопился, он просто хотел, чтобы все побыстрее кончилось.

Конвоир, передав Вазгера палачу, незамедлительно вернулся в толпу. Почти в то же время над площадью пронесся легкий гул, и все вновь замолчали. Повинуясь догадке, наемник повернул голову в сторону королевского дворца и увидел вышедшего на высокий балкон человека в длинной мантии, которая раньше, несомненно, принадлежала Дагмару. По всей видимости, это и был тот самый Советник Маттео, который захватил власть в Мэсфальде, заставив бежать законного короля.

Советника сопровождали еще несколько человек. Маттео хранил молчание и, похоже, пока что не собирался нарушать его. Палач, очевидно получив от кого-то сигнал, которого Вазгер не заметил, взял наемника за руку и не слишком резко, но настойчиво потянул его к центру помоста, где возвышалась перекладина со свисающей с нее веревочной петлей, тщательно укрытой кожаным мешком, дабы защитить веревку от раскисания под проливным дождем и тем самым предотвратить ее возможный обрыв под тяжестью тела приговоренного. Вазгер качнул головой и снова усмехнулся: предусмотрено оказалось буквально все. По-видимому, кому-то очень не хотелось, чтобы наемник остался в живых. Будь у Вазгера чуть больше времени, он задал бы себе законный вопрос: кому и для чего потребовалось лишать его возможности говорить? Если бы Вазгер подумал об этом, то понял бы, что не все, что происходит с ним, так уж просто и объяснимо, — вот только ему было сейчас совсем не до этого.

Маттео все еще молчал, пристально наблюдая за приготовлениями к казни. Палач подвел Вазгера под петлю и поставил в самый центр чуть прогнувшегося под его весом люка в помосте. Сквозь широкие щели между досками наемник отчетливо различил пару толстых защелок, которые должны были откинуться в тот момент, когда палач нажмет на рычаг, тем самым заставляя люк распахнуться.

Стягивая с веревки мешок и набрасывая петлю на шею Вазгеру палач, приблизив губы к самому уху Вазгера, едва слышно шепнул:

— Не напрягайся, когда почувствуешь, что проваливаешься. Пусть петля сломает тебе шею, по крайней мере не придется мучиться слишком долго.

Вазгер кивнул, даже не взглянув на палача. По крайней мере хотя бы одному человеку его смерть не была абсолютно безразлична. Хотя вполне может статься, что палач говорил эти слова всем своим жертвам просто по доброте душевной, если только эта самая душа при его работе еще сохранилась.

Вазгер почти не чувствовал наброшенной на шею петли, он просто стоял и ждал, когда все наконец закончится. Палач, еще раз проверив положение узла, чтобы в самый ответственный момент веревка не соскользнула с шеи, отошел в сторону и остановился возле небольшого рычага, от которого тянулась тонкая веревка, уходящая куда-то под помост.

— Жители Мэсфальда! — разнесся над толпой глухой голос. Советнику приходилось изрядно напрягаться, чтобы перекричать шум дождя. — Сегодня на этой площади будет казнен всего лишь один человек, воин, который когда-то верно служил нашему родному городу. Теперь же этот человек пришел к нам как враг и предатель — как предатель он и умрет. Видят боги, мы не желали этого, но он сам пошел против нас. Вазгер — вот имя этого человека!

Обычно после подобных слов приходилось ожидать из толпы гневных выкриков, обращенных к осужденному на смерть, но в этот раз народ безмолвствовал. Возможно, подобная реакция и задела Маттео за живое, но он ничем не показал этого, а Вазгер рассмеялся, хотя сквозь плотно сжатые губы пробилось лишь странное бульканье.

— И потому я объявляю приговор, — продолжил после небольшой паузы Советник. — Предавший Мэсфальд достоин смерти.

Похоже, что палач дожидался именно этих слов, поскольку, едва успел затихнуть последний отголосок речи Маттео, он рванул рычаг, освобождающий защелки люка, вниз. Миг спустя Вазгер почувствовал, как пол уходит у него из-под ног. Затем было невероятно короткое падение и резкий, болезненный удар, обрушившийся на шею. По мышцам будто бы прошлась острая пила, позвонки затрещали, хрящи между ними готовы были вот-вот лопнуть… Ослепленный и оглушенный мгновенно нахлынувшей нечеловеческой болью, Вазгер не заметил и не мог заметить устремившегося к нему со всех сторон холодного воздуха, в котором кружилась невидимая крошечная искорка.

А потом что-то сильно ударило наемника по ногам и спине. Боль в шее изменилась, превратившись из острой и колющей в тянущую, но уже вполне терпимую.

Вазгер понял лишь одно — он каким-то чудом остался жив. Однако прийти в себя наемник смог только спустя некоторое время. Горло все еще сжимали огненные клещи, но позвоночник и, главное, гортань оказались целыми и вроде бы не слишком пострадали. Обрывок веревки болтался на шее, свисая на грудь, покрытую кровью, текущей из расцарапанного при падении о края люка бока. Отбитые ударом о землю ноги болели, но кости, к счастью, остались целы. Приподнявшись на руках, Вазгер кое-как сел и, не обращая внимания на отчетливо слышимые крики наконец-то обретшей голос толпы и что-то говорящего ему палача, свесившего голову в люк, принялся, морщась, осторожно ощупывать и растирать шею. Спасение Вазгера объяснялось тем, что веревка лопнула почти мгновенно и не успела причинить заметных повреждений. В тот момент Вазгер не думал о своей дальнейшей судьбе, хотя случившееся вполне могло в корне изменить его жизнь. Ведь если во время казни рвалась веревка, это означало, что боги не желают смерти приговоренного. Изредка, правда, палач осмеливался идти наперекор Покровителям и вешал осужденного повторно, но сейчас все зависело от решения Советника Маттео — ведь власть олицетворял именно он. Всем было не до того. Еще толком не пришедшего в себя Вазгера через люк выволокли наружу, ободрав ему о края досок грудь и живот, после чего двое воинов подхватили его под руки и подвели к самому краю эшафота, чтобы быть чуть ближе к дворцовому балкону. Вазгеру было совершенно безразлично, что происходит, ноги с трудом держали его, и наемник вынужден был повиснуть на руках воинов.

Шум в толпе нарастал, все чаще слышались требования решить все по закону богов, но находящиеся на балконе медлили. Случившееся поразило Советника и его людей гораздо сильнее простых горожан. Маттео не слишком-то верил во вмешательство богов — те были слишком далеки от людских дел, чтобы влиять на судьбу одного из смертных. Для того чтобы казнь не сорвалась, были приняты все мыслимые меры: веревка и петля на ней проверялись несколько раз, точно так же как и крепление ее к перекладине. Разумного объяснения случившемуся Маттео найти не мог, хотя мозг его лихорадочно работал, решая, что же делать теперь с выжившим наемником. В его планы совершенно не входило освобождение наемника, но Маттео также прекрасно понимал, что идти против мнения горожан было бы большой ошибкой: он еще недостаточно укрепился на троне Мэсфальда, а потому приходилось чем-то жертвовать.

Но и просто так отпускать свою жертву Маттео не собирался — следовало проявить твердость хотя бы в этом. Пусть казнить его повторно не получится, но примерно наказать Вазгера Советник желал непременно. И тут на ум пришла спасительная мысль. Маттео вспомнил о древнем и почти забытом обычае и возликовал, хотя внешне ничем не выразил своих чувств. Чуть склонившись над перилами. Советник, стараясь не смотреть ни на кого, кроме Вазгера, громко произнес:

— Боги отказались признать наш суд справедливым, что ж, это их право, и я не собираюсь оспаривать их решения. Тем не менее, учитывая вину этого человека, мы не можем оставить его безнаказанным. Мы не можем казнить его, но его ожидает, возможно, худшая участь. Согласно обычаю, человек, которого оправдали боги, должен быть навсегда изгнан из города.

Над толпой на какое-то время вновь повисла тишина — горожане пытались осознать, что предлагает Маттео, а когда поняли, шум поднялся сильнее прежнего. В нем слышались нотки неодобрения, но в большинстве своем горожане, по всей видимости, одобряли решение Советника. О старинном обычае помнили далеко не все, но это уже не имело значения, — главное, что большинство выразило свое согласие и Маттео не пришлось идти против общего мнения.

Вазгер слушал Советника наравне со всеми, но смысл сказанного дошел до него чуть позже. Возможно виной тому была слабость и не желавшая униматься боль в горле — след неудачного повешения.

А когда Вазгер сообразил, наконец, что за участь ему уготована, то ужаснулся. По сравнению с предстоящим смертная казнь казалась высшим благом, которому не суждено было свершиться. Вазгер знал, его ожидает не просто выдворение за городские стены — в этом случае еще можно было бы хоть как-то выжить, — все было не так просто…

Маттео, смотря на наемника, позволил себе улыбнуться уголками губ, однако это было единственным проявлением триумфа. Ему все же удалось избавиться от последнего почетного воина Мэсфальда. Казнь сорвалась, но изгнание не отменило ее, а лишь отложило на какое-то время. Боль и голод погубят Вазгера не менее надежно, чем петля или топор палача.

Возле самого помоста наметилось какое-то шевеление, после чего несколько воинов принялись наконечниками копий отдирать от эшафота доски. Виселица была сколочена на совесть, и спустя пару минут удалось отделить лишь одну доску, но достаточно было и этого. Откуда-то появился моток веревки, и сразу несколько человек взобрались на помост, оттеснив в сторону палача. Кто-то довольно грубо перерезал путы на руках Вазгера, оставив на запястье глубокую царапину. После этого все еще продолжавшие поддерживать наемника воины развели его руки в стороны, а остальные принялись деловито привязывать их к доске, действуя быстро и грубо. Вазгер морщился, чувствуя, как веревка врезается в кожу, но не проронил ни звука.

Руки, поддерживающие его, разжались, и он едва не упал, но все же смог удержаться на ногах, хотя колени предательски дрожали, а доска тянула назад. Кто-то из воинов успел набросить на лоб наемника веревочную петлю и привязать ее конец к доске так, чтобы лицо Вазгера было постоянно обращено к небу. Наемник попытался опустить голову, но веревка тотчас больно врезалась в лоб и виски, быстро заставив отказаться от этой затеи. Дождь постепенно стихал и уже не лил сплошной стеной, а распадался в полете на отдельные тяжелые капли. Вазгеру приходилось сильно жмуриться и часто моргать, поскольку вода непрерывно заливала глаза, но сквозь плотно сжатые губы по-прежнему не просачивалось ни капли. Надеясь, что дождь размочил нить, наемник попытался порвать ее, открыв рот, но острая боль позволила лишь чуть разжать зубы. Вазгер вновь ощутил на языке привкус крови.

Наемник попытался расправить плечи, чтобы обрести равновесие, но ему стало только хуже. Он пошатнулся и едва не упал, сумев удержаться лишь в последний момент. Развернувшись в сторону балкона, наемник впился взглядом в Маттео. Если бы дождь стих еще немного, Вазгер увидел бы глаза Маттео, полные торжества.

Вазгер прекрасно понимал, что жить ему осталось не так уж долго, но не собирался выказывать слабость перед жителями города. Наемник знал, что за ворота Мэсфальда он выйдет сам, выйдет улыбаясь — так, чтобы осудившие его горожане содрогнулись от ужаса: ничто не пугает так, как улыбающийся перед смертью человек. Не дожидаясь, пока Маттео заговорит, наемник медленно, чуть пошатываясь, подошел к лестнице и спустился с эшафота на площадь. Его никто не остановил и не окликнул, но, даже если бы это случилось, Вазгер не остановился бы.

Едва наемник ступил на каменные плиты, люди раздались в стороны, образовав широкий проход, ведущий к одной из улиц, выходящих к храму Имиронга, от которого можно было напрямую пройти к городским воротам. Вазгер не мог опустить голову, но это и не требовалось: он неплохо ориентировался даже в столь необычном положении.

Шаг, еще шаг… Постепенно движения наемника обретали уверенность. Он уже не пошатывался, а довольно твердо шел через площадь, чуть наклонившись, чтобы доска за его спиной не слишком сильно перевешивала. Боль и слабость не отступили, но на какое-то время сделались несущественными — Вазгер не мог отвлекаться на них и жалеть себя. Где-то совсем рядом вскрикнула женщина. Повернув голову в ее сторону, наемник широко улыбнулся, хотя и не мог увидеть ее. Вазгер чувствовал, что люди еще не скоро забудут его, он постарается сделать для этого все возможное.

Наемник знал лишь одно — ему нужно идти до тех пор, пока не откажут ноги, пока они не подогнутся и не швырнут его лицом в грязь. Нужно идти даже тогда, когда сил уже не останется, когда будет казаться, что смерть вот-вот коснется его своей рукой. И Вазгер шел, подняв глаза к небу и не в силах опустить голову, чтобы взглянуть на тех, мимо кого ему приходилось сейчас идти, улыбаясь и слушая шум дождя, изредка прерываемый вскриками.

Вазгер понимал и в то же время презирал всех, кто собрался здесь поглазеть на его казнь.

Идти было невероятно тяжело, но все же наемник знал, что дойдет до ворот и не упадет, чего бы ему это ни стоило. Главное — покинуть город, а там уж будь что будет. Главное, чтобы никто не видел, как остатки сил покинут его и как он опустится на дорогу, чтобы больше никогда не подняться.

Каменные плиты, которыми была вымощена площадь, сменились булыжником. Несколько раз босые ноги наемника подворачивались, попадая в выбоину или цепляясь за чуть торчащий камень, но Вазгер чудом не падал, лишь замирал на какое-то время, обретая утерянное было равновесие, и шел дальше. От постоянных ударов холодных капель болели глаза, но наемник не мог закрыть их, опасаясь потерять направление и врезаться в стену или одного из горожан. Лишь улыбка не сходила с его лица, хотя при задранной к небу голове она больше походила на жуткую гримасу… Первый камень ударил Вазгера совершенно неожиданно, врезавшись в бок, и, отскочив, упал под ноги. Вазгер охнул и снова споткнулся. Он никак не ожидал, что до этого дойдет, хотя в случившемся не было ничего удивительного. Стиснув зубы, наемник приготовился принять на себя еще несколько ударов, которые не замедлили последовать. Однако, против ожидания, в него попало всего с десяток камней: большинство не поддержало тех, кто решился применить силу, воспользовавшись своей безнаказанностью. Да и камней разбросанных на улицах, было не так уж много, а потому Вазгер отделался лишь несколькими чувствительными ушибами да ссадиной на скуле: последний камень чуть не попал в глаз.

До храма Имиронга, расположенного на полпути к воротам, Вазгер добрался довольно быстро, хотя ему могло это просто показаться. Задранная к небу голова не позволяла видеть окружающего, но Вазгер не очень жалел об этом. То, что он наконец-то добрался до храма, наемник понял лишь тогда, когда оказался совсем рядом и увидел поддерживаемую колоннами кровлю не слишком высокого, но красивого здания. Крайние колонны чуть выдавались из общего ряда, и на их верхушках находились большие бронзовые чаши, инкрустированные матово поблескивающими камнями. Из чаш вырывались длинные языки пламени, не гаснущего даже глубокой ночью. В воздухе запахло чем-то схожим с дорогим вином и жженой корой одновременно. Вазгер ухмыльнулся: он никогда не думал, что перед смертью последнее, что он увидит касающееся богов, будет именно этот храм.

Да, дела — хуже некуда. Путь в Мэсфальд закрыт для него навсегда, впрочем, как и в любой другой город Империи, за исключением разве что Золона. Но наемник знал, что ему ни за что не дойти дотуда. Он знал, что не дойдет даже до ближайшей опушки, и все равно шел.

Вазгер был так поглощен своими мыслями, что не заметил, как добрался до городских ворот, но у него не хватило сил даже на то, чтобы удивиться этому обстоятельству. Однако улыбка, застывшая на его губах, ни на миг не сходила с лица, несмотря ни на что: ни на дрожащие ноги, ни на боль во всем теле, ни на заливающую глаза ледяную воду.

Камень попал Вазгеру в спину, но лишь заставил сделать чуть быстрее несколько шагов. И снова кинувшего камень никто не поддержал, напротив — наемник услышал несколько осуждающих выкриков. Это не придало ему сил, но заставило снова на какое-то время позабыть об усталости.

Под аркой, ведущей к воротам, выстроился отряд воинов, сдерживающих горожан и не позволяющих им заполнить проем полностью. Вазгер следил за ними боковым зрением и потому не упустил момент, когда один из стражников вдруг шагнул вперед и, рванув из ножен меч, отсалютовал им наемнику. Однако в душе Вазгера это не вызвало ничего, кроме сожаления. Разумеется, он был рад, что не все ополчились против него, но ему было искренне жаль воина. Не будет ничего удивительного в том, если завтра на этом месте нести службу будет уже кто-то другой.

Вазгеру никто не крикнул вслед ни единого слова, да наемник и не расслышал бы, если бы и захотел. Едва миновав ворота, он оказался отрезан от горожан невидимой и неощутимой, но непроницаемой стеной отчуждения. Теперь он превратился в изгнанника. Весть об участи, постигшей Вазгера, уже успела распространиться за пределы города, а потому народ скопился и здесь, прямо за воротами. С четверть мили дороги оказались запружены людьми. Если бы Вазгер мог наклонить голову и окинуть толпу взглядом, то наверняка различил бы стиснутые в кулаках камни и палки. Собравшиеся здесь были настроены более воинственно. Впрочем, Вазгер, едва выйдя за ворота, свернул с дороги и направился прямо к мосту через Лаану.

Уход с дороги не спас бы наемника от расправы, но то, как он сделал это, заставило остановиться даже самых воинственно настроенных. Вазгер свернул на траву совсем не потому, что испугался новых мучений. Просто ему хотелось уйти от стен Мэсфальда как можно быстрее. Он шел медленно, ноги его разъезжались, скользя по грязи и пожухлой траве, кое-где еще торчащей из земли. Люди двигались следом, однако не приближаясь и молча провожая взглядом распятого. И тот знал, что происходит сейчас за его спиной, но ни разу не попытался обернуться. А те прекрасно это понимали. Ни один камень, ни одна палка или ком грязи не полетел в сторону Вазгера. Страх, которым прониклись горожане, видя жестокую и полубезумную улыбку наемника, передался всем тем, кто поджидал Вазгера за стенами.

А наемник уже не улыбался. Понимая, что никто уже не видит его лица, он наконец-то позволил себе выразить истинные чувства, терзающие его. По щекам бежали слезы, тут же смываемые струями дождя. С каждым новым шагом наемник чувствовал, как силы уходят из его тела, жгучая резь в горле стала нестерпимой — и все же Вазгер шел. Он не имел права упасть до тех пор, пока не скроется из глаз последний наблюдатель.

И еще, кроме боли, Вазгера терзало отчаяние. Он мог убедить кого угодно в том, что ему безразлична собственная участь, но сам не верил в это ни капли.

Самообман — слишком глупая, а порой и жестокая штука.

В первый раз Вазгер упал почти у самого моста, попав ногой в глубокую лужу. Голая ступня заскользила по грязи, бросив наемника на колени, но Вазгер почти тут же снова поднялся, хотя уже почти физически ощущал, как опрокидывается и зарывается лицом в пучок осклизлой травы, торчащий почти под самым носом. Кто-то громко засвистел за спиной, но это заставило Вазгера встать на ноги еще быстрее. Стараясь ступать как можно тверже и осторожнее, наемник наконец добрался до моста. Идти стало гораздо легче. Оструганные доски под ногами были холодными и шершавыми, кое-где Вазгер пальцами чувствовал чуть торчащие шляпки гвоздей. Мимо медленно проехал всадник. Наемник отчетливо видел его лицо, изборожденное глубокими морщинами и обрамленное густой рыжевато-седой бородой. Чем-то всадник походил на кузнеца Шинго, но чем — Вазгер затруднялся ответить. На какой-то миг взгляды наемника и конника встретились: в глазах последнего мелькнуло удивление, но почти тут же лицо его вновь стало безразличным. Вазгер знал одно — он никогда не встречал этого человека ранее, да и тот, похоже, просто обознался, приняв на какой-то момент наемника за знакомого.

Миновав мост, Вазгер вновь ступил на дорожные плиты и, пройдя по ним сотни две шагов, свернул на траву и побрел дальше, особо не заботясь о направлении. Наемник помнил, что местность, по которой он шел, была чуть холмистой, а потому не удивился, когда ноги начали подниматься с большим трудом, чем минутой раньше, — начался подъем. Куда легче было бы идти по дороге, но Вазгер не стремился зайти как можно дальше, он желал убраться быстрее, а напрямик сделать это было проще всего. Ноги вновь заскользили, стали тянуть наемника назад, но он все так же упрямо продвигался вперед, миновав сначала один холм, затем другой. Спускаться было куда легче, но следующий подъем из-за этого оказывался еще более мучительным.

Вазгер не представлял, как далеко ушел он от стен Мэсфальда, а сил обернуться не было. Если бы кто-то сообщил наемнику, что он прошел чуть больше мили, — он очень удивился бы, но и только. До ближайшей деревеньки было еще очень далеко, и Вазгер подозревал, что с легкостью может пройти совсем рядом и попросту не заметить ее. Если дойдет…

Постепенно начала уходить и боль. Вазгер превратился в подобие сомнамбулы. Он шел только потому что шел, потому, что нужно было идти.

Упав в очередной раз, он разбил колено о неудачно подвернувшийся камень — и поднялся. Теперь Вазгер брел припадая на одну ногу и сильно наклонившись вперед. Доска, ставшая непомерно тяжелой, тянула наемника то в одну, то в другую сторону. Скатившись в какую-то канаву, Вазгер долгое время стоял на коленях, собирая остатки сил, после чего, стиснув зубы, с громким стоном поднялся. Наемник не представлял, куда приведет его этот овраг, но все равно шел по нему, потому что так было легче. Ветер почти не задувал сюда, но скребущие по стенкам оврага концы доски замедляли и без того полные мучений движения Вазгера. Однако со временем овраг расширился настолько, что по его дну можно было идти совершенно свободно. Рядом появился почти незаметный ручеек, но наемник слышал только его тихое журчание. Постепенно глина под ногами сменилась на каменную россыпь, и идти стало еще тяжелее.

Трудно было сказать, естественный это ручей или же образовавшийся по вине дождя, но Вазгер не задумываясь ступил в него, надеясь, что там камни будут более округлыми и перестанут терзать ноги. Наемник и сам не знал, зачем сделал это. Часом раньше, часом позже, но он в любом случае должен был умереть, так стоило ли продлевать агонию?

Приоткрыв глаза, Вазгер с огромным удивлением увидел горящие на потемневшем небе тусклые точки звезд. Наемник никак не думал, что прошло уже столько времени, он не надеялся продержаться так долго. Половина небосклона была все еще затянута пеленой туч, но рассеивалась довольно быстро. Пытаясь справиться с накатившей волной головокружения, Вазгер попробовал осмотреться, чтобы понять, насколько далеко ушел от Мэсфальда, но не увидел ничего, кроме неба и смутной темной полосы впереди. Овраг, должно быть, упирался прямиком в нее, но что это — наемник понять не мог. Лес? Возможно, но Вазгеру казалось, что он никак не мог пройти несколько миль отделяющих Мэсфальд от самой ближайшей к городу опушки.

Сбоку проскользнула темная фигура, до наемника донесся отчетливый запах зверя, но миг спустя все исчезло, и ничто не напоминало о лесной твари. Вазгер сделал еще пару шагов, но колени, в который уже раз, подломились, и наемника буквально швырнуло вперед, на камни. Во все стороны полетели холодные брызги, которым не под силу было смыть грязь, покрывавшую тело Вазгера. Наемник грудью упал в ручей, но голова осталась над водой благодаря веревочной петле, охватывающей лоб. Перед глазами была только тьма.

Вазгер понял, что это последнее из того, что ему придется увидеть при жизни, и тогда он закричал, уже не чувствуя, как тугие нити разрывают его губы на части, как рот наполняется теплой кровью. Наемник вопил и смеялся, пытаясь дотянуться языком до плещущейся совсем рядом воды, но все было тщетно.

Какое-то время из оврага еще слышалось глухое бульканье и хрипы, а затем прекратились и они. Вместе с ночью на землю наконец опустилась и тишина. Беспокойная и тревожная, изредка нарушаемая уханьем и треском сучьев, доносящимися из-за вздымающейся совсем рядом неприступной стены леса…

Глава 8

ОХОТА ПРОДОЛЖАЕТСЯ

Шел уже девятый день с того момента, как Охотники покинули Северные горы. Девятый день почти непрерывного движения, за время которого твари Райгара преодолели половину расстояния, отделяющего их от намеченной цели. Они не спешили, но и не позволяли себе расслабляться, понимая, что от их действий зависит судьба осколка Шара, столь необходимого Незабвенному. Никто из Охотников не знал, где находится камень и как добраться до него, но нечто незримое вело их, указывая верный путь. Охотники чувствовали неведомую угрозу — кто-то еще пытался заполучить осколок, но их это тревожило мало. Даже если кто-то другой получит камень, они смогут отнять его и доставить в Обитель.

Дорога, по которой ехали Черные Охотники, плавно изгибалась то в одну, то в другую сторону. Кое-где она поросла травой: в этих местах редко можно было встретить телегу или же всадника. Берхартер, удобно устроившись в пухлой куче сена, укрытой мешковиной, поглядывал на дорогу. Дэфин лежал рядом, прикрыв глаза, и, похоже, дремал. Энерос сидел на краю телеги, намотав на руку вожжи и вперив взгляд в спину лошади. Та вела себя неспокойно, часто всхрапывала и прядала ушами, но стоило только Охотнику на какое-то время отвернуться, как она тотчас же становилась смирной и покладистой.

Облака медленно плыли по серо-голубому небу, которое было совершенно иным, чем в горах. Берхартеру нравилось здесь гораздо больше, нежели в Обители, хотя он и провел там не так уж много времени с тех пор, как стал Охотником. Своей прошлой жизни он не помнил, но Берхартера не заботило это — в памяти осталось лишь имя того монаха, которым он когда-то был. Имя глупое и никчемное, точно так же как и у всех, кто населял Империю. Охотник признавал только богов да слуг Незабвенного. Только они имели право на жизнь, только у них были настоящие имена. Все остальные не стоили ничего.

Колеса телеги негромко поскрипывали, и это было единственным постоянным звуком, сопровождающим Черных Охотников вот уже второй день. Изредка над головами пролетали птицы, и тогда Берхартер слышал хлопанье крыльев и клекот. Несколько раз телега проезжала через небольшие рощицы, в одной из которых Энерос заметил оленя, но к тому времени, как Охотник указал на него остальным, зверь исчез, будто его и не было. Телега снова миновала очередную развилку, но Энерос не задумываясь выбрал, на какую дорогу свернуть. Возможно, проигнорированная Охотником дорога вела в какую-нибудь деревеньку, но такие подробности тварей Незабвенного интересовали мало — они выбирали кратчайший путь, который мог привести их к осколку Шара. Последнее поселение Черные Охотники покинули двое суток назад, именно там раздобыв эту телегу. Сделать это оказалось не так уж трудно, гораздо больше хлопот причинила лошадь. Животные вообще шарахались от Охотников как от огня, и кобыла не была исключением. Энеросу и Берхартеру пришлось потратить много сил, чтобы усмирить ее. Берхартер с аппетитом уплетал пресный хлеб и сушеное мясо, добытое в деревне, запивая его кисловатым вином. Энерос был более умерен в еде, но зато пил гораздо больше, зачастую мешая вино пополам с водой.

Дорога стала существенно лучше — по всей видимости приближалось очередное поселение. Это было кстати, поскольку пора было пополнить запасы продуктов, да и не мешало бы переночевать под крышей. Вообще-то Охотникам не было дела до того, где спать, но буквально каждую ночь шел короткий и сильный дождь, после которого одежда тварей Райгара промокала насквозь. Это доставляло определенные неудобства, поскольку вещи не успевали окончательно просохнуть до нового дождя. По ночам Берхартер спал как убитый, хотя в случае малейшей опасности готов был немедленно оказаться на ногах. Но, просыпаясь утром, Охотник испытывал какое-то странное чувство неудовлетворенности. Возможно, виной тому был сырой и холодный воздух, от которого стягивало щеки, однако к полудню все забывалось. Это чувство появилось почти сразу после того, как они втроем покинули Северные горы, но Охотник не придавал оному значения. Что могут значить временные неудобства в сравнении с притягательностью конечной цели?

А еще Берхартеру снились сны, которых он не помнил. Это были странные сны — хотя бы потому, что приходили постоянно, хотя Черный Охотник знал, что ничего подобного быть не должно. И все же он старался не обращать внимания на все, что тревожило его: главное, что с каждым днем вожделенный осколок Пламенеющего Шара становился все ближе и притягивал сильнее, чем прежде.

Из раздумий Берхартера вывел резкий толчок и последовавшие затем громкий треск и скрип. Правый задний угол телеги просел, из-за чего Энерос и Дэфин попадали, а Девятый Охотник лишь чудом удержался на куче сена. Выругавшись, он поднялся и спрыгнул с телеги. Обойдя ее вокруг, Берхартер наклонился и взглянул, пытаясь понять, что произошло. Двое других пристроились рядом и начали обмениваться короткими фразами, попеременно указывая на уткнувшийся в землю край телеги.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33