Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Человек в картинках (The Illustrated Man), 1951

ModernLib.Net / Научная фантастика / Брэдбери Рэй Дуглас / Человек в картинках (The Illustrated Man), 1951 - Чтение (Ознакомительный отрывок) (стр. 5)
Автор: Брэдбери Рэй Дуглас
Жанр: Научная фантастика

 

 


      – Ты влип, как все мы. Леспир. Все кончено. Как будто никакой жизни и не было, верно?
      – Неправда.
      – Когда все кончено, это все равно, как если б ничего и не было. Чем сейчас твоя жизнь лучше моей? Сейчас, сию минуту – вот что важно. А сейчас тебе разве лучше, чем мне? Лучше, а?
      – Да, лучше.
      – Чем это?
      – А вот тем! Мне есть что вспомнить! – сердито крикнул издалека Лсспир, обеими руками цепляясь за милые сердцу воспоминания.
      И он был прав. Холлиса точно ледяной водой окатило, и он понял: Леспир прав. Воспоминания и мечты – совсем не одно и то же. Он всегда только мечтал, только хотел всего, чего Леспнр добился и о чем теперь вспоминает… Да, так. Мысль эта терзала Холлиса неторопливо, безжалостно, резала по самому больному месту.
      – Ну а сейчас, сейчас что тебе от этого за радость? – крикнул он Лсспиру. – Если что прошло и кончено, какая от этого радость? Тебе сейчас не лучше, чем мне.
      – Я помираю спокойно, – отозвался Леспир. – Был и на моей улице праздник. Я не стал перед смертью подлецом, как ты.
      – Подлецом? – повторил Холлис, будто пробуя это слово на вкус.
      Сколько он себя помнил, никогда в жизни ему не случалось сделать подлость. Он просто не смел. Должно быть, все, что было в нем подлого н низкого, копилось впрок для такого вот часа. «Подлец» – он загнал это слово в самый дальний угол сознания. Слезы навернулись на глаза, покатились по щекам. Наверно, кто-то услыхал, как у него захватило дух.
      – Не расстраивайся. Холлис.
      Конечно, это просто смешно. Всего лишь несколько минут назад он давал советы другим, Стимсону; он казался себе самым настоящим храбрецом, а выходит, никакое это не мужество, просто он оцепенел, так бывает от сильного потрясения, от шока. А вот теперь он пытается в короткие оставшиеся минуты втиснуть волнение, которое подавлял в себе всю жизнь.
      – Я понимаю, каково тебе, Холлис, – слабо донесся голос Леспнра, – теперь их разделяло уже двадцать тысяч миль. – Я на тебя не в обиде.
      «Но разве мы с Леспиром не равны? – спрашивал себя Холлис. – Здесь, сейчас – разве у нас не одна судьба? Что прошло, то кончено раз и навсегда – и какая от него радость? Так и так помирать». Но он и сам понимал, что рассуждения эти пустопорожние, будто стараешься определить, в чем разница между живым человеком и покойником. В одном есть какая-то искра, что-то таинственное, неуловимое, а в другом – нет.
      Вот и Леспир не такой, как он: Леспнр жил полной жизнью – и сейчас он совсем другой, а сам он, Холлис, уже долгие годы все равно что мертвый. Они шли к смерти разными дорогами – если смерть не для всех одинакова, то надо думать, его смерть н смерть Леспира будут совсем разные, точно день н ночь. Видно, умирать, как и жить, можно на тысячу ладов, и если ты однажды уже умер, что хорошего можно ждать от последней и окончательной смерти.
      А через секунду ему срезало правую ступню. Он чуть не расхохотался. Из скафандра опять вышел весь воздух. Холлис быстро наклонился – хлестала кровь: метеорит оторвал ногу и костюм по щиколотку. Да, забавная это штука – смерть в межпланетном пространстве. Она рубит тебя в куски, точно невидимый злобный мясник. Холлис туго завернул клапан у колена, от боли кружилась голова, он силился не потерять сознание; наконец-то клапан завернут до отказа, кровь остановилась, воздух опять наполнил скафандр; и он выпрямился и снова падает, падает, ему только это и остается – падать.
      – Эй, Холлис?
      Холис сонно кивнул, он уже устал ждать.
      – Это опить я, Эплгейт, – сказал тот же голос.
      – Ну?
      – Я тут поразмыслил. Послушал, что ты говоришь. Нехорошо все это. Мы становимся скверные. Скверно так помирать, Срываешь зло на других. Ты меня слушаешь, Холлис?
      – Да.
      – Я соврал тебе раньше. Соврал. Ничего я тебя не проваливал. Сам не знаю, почему я это ляпнул. Наверное, чтобы тебе досадить. Мы ведь всегда не ладили. Наверное, это я так быстро старею, вот и спешу покаяться. Слушал я, как подло ты говорил с Леспиром, и стыдно мне, что ли, стало. В общем, неважно, только ты знай, я тоже валял дурака. Все, что я раньше наболтал, сплошное вранье. И катись к чертям.
      Холлис почувствовал, что сердце его снова забилось. Кажется, долгих пять минут оно не билось вовсе, а сейчас опять кровь побежала по жилам. Первое потрясение миновало, а теперь откатывались и волны гнева, ужаса, одиночества. Будто вышел поутру из-под холодного душа, готовый позавтракать и начать новый день.
      – Спасибо, Эплгейт.
      – Не стоит благодарности. Не вешай носа, сукин ты сын!
      – Эй! – голос Стоуна.
      – Это ты?! – на всю вселенную заорал Холлнс. Стоун – один из всех – настоящий друг!
      – Меня занесло в метеоритный рой, тут куча мелких астероидов.
      – Что за метеориты?
      – Думаю, группа Мирмидонян; они проходят мимо Марса к Земле раз в пять лет. Я угодил в самую середку. Похоже на большущий калейдоскоп. Металлические осколки всех цветов, самой разной формы и величины. Ох, и красота же!
      Молчание. Потом опять голос Стоуна:
      – Лечу с ними. Они меня утащили. Ах, черт меня подери!
      Он засмеялся.
      Холлис напрягал зрение, но так ничего и не увидел. Только огромные алмазы, и сапфиры, и изумрудные туманы, и чернильный бархат пустоты, и среди хрустальных искр слышится голос Бога. Как странно, поразительно представить себе: вот Стоун летит с метеоритным роем прочь, за орбиту Марса, летит годами, и каждые пять лет возвращается к Земле, мелькнет на земном небосклоне и вновь исчезнет, и так сотни и миллионы лет. Без конца, во веки веков Стоун и рой Мирмидонян будут лететь, образуя все новые и новые узоры, точно пестрые стеклышки в калейдоскопе, которыми любовался мальчонкой, глядя на солнце, опять и опять встряхивая картонную трубку.
      – До скорого, Холлис, – чуть слышно донесся голос Стоуна. – До скорого!
      – Счастливо! – за тридцать тысяч миль крикнул Холлис.
      – Не смеши, – сказал Стоун и исчез. Звезды сомкнулись вокруг.
      Теперь все голоса угасли, каждый уносился все дальше по своей кривой – один к Марсу, другие за пределы Солнечной системы. А он, Холлис… Он поглядел себе под ноги. Из всех только он один возвращался на Землю.
      – До скорого!
      – Не расстраивайся!
      – До скорого, Холлис, – голос Эплгейта.
      Еще и еще прощанья. Короткие, без лишних слов, И вот огромный мозг, не замкнутый больше в единстве, распадается на части. Все они так слаженно, с таким блеском работали, пока их объединяла черепная коробка пронизывающей пространство ракеты, а теперь один за другим они умирают; разрушается смысл их общего бытия. И, как живое существо погибает, если выйдет из строя мозг, так теперь погибал самый дух корабля, и долгие дни, прожитые бок о бок, и всё, что люди значили друг для друга. Эплгейт теперь всего лишь оторванный от тела палец, уже незачем его презирать, сопротивляться ему. Мозг взорвался – и бессмысленные, бесполезные обломки разлетелись во все стороны. Голоса замерли, и вот пустота нема. Холлнс один. Он падает.
      Каждый остался один. Голоса их сгинули, как будто Бог обронил несколько слов, и недолгое эхо дрогнуло и затерялось в звездной бездне. Вот капитан уносится к Луне; вот Стоун среди роя метеоритов; а там Стимсон: а там Эплгейт улетает к Плутону; и Смит, Тернер. Андервуд, и все остальные – стеклышки калейдоскопа, они так долго складывались в переменчивый мыслящий узор, а теперь их раскидало всех врозь, поодиночке.
      «А я? – думал Холлнс. – Что мне делать? Как, чем теперь искупить ужасную, пустую жизнь? Хоть одним добрым делом искупить бы свою подлость; она столько лет во мне копилась, а я и не подозревал! Но теперь никого нет рядом, я один – что можно сделать хорошего, когда ты совсем один. Ничего не сделаешь. Л завтра вечером я врежусь в земную атмосферу и сгорю, и развеюсь прахом над всеми материкам». Вот и польза от меня. Самая малость, а все-таки прах есть прах, и он соединится с Землей».
      Он падал стремительно, точно пуля, точно камешек, точно гирька, спокойный теперь, совсем спокойный, не ощущая ни печали, ни радости – ничего; только одного ему хотелось: сделать бы что-нибудь хорошее теперь, когда все кончено, сделать бы хоть что-то хорошее и знать – я это сделал…
      «Когда я врежусь в воздух, я вспыхну, как метеор».
      – Хотел бы я знать, – сказал он вслух, – увидит меня кто-нибудь?
      Маленький мальчик на проселочной дороге поднял голову и закричал:
      – Мама, смотри, смотри! Падучая звезда!
      Ослепительно яркая звезда прочертила небо и канула в сумерки над Иллинойсом.
      – Загадай желание, – сказала мать. – Загадай скорее желание!
 

The Other Foot 1951( Око за око?)
 
Переводчик: неизвестен

 
      Услышав эту новость, они вышли из ресторанов, из кафе, из гостиниц на улицу и воззрились на небо. Темные руки прикрывали обращенные кверху белки. Рты были широко раскрыты. В жаркий полуденный час на тысячи миль вокруг в маленьких городишках стояли, топча собственную короткую тень и глядя вверх, темнокожие люди.
      Хэтти Джонсон накрыла крышкой кипящий суп, вытерла полотенцем тонкие пальцы и не спеша вышла из кухни на террасу.
      – Скорей, мама! Скорей же, не то все пропустишь!
      – Мама!
      Трое негритят приплясывали, крича, на пыльном дворе. Они то и дело нетерпеливо поглядывали на дом.
      – Иду, иду, – сказала Хэтти, отворяя затянутую сеткой дверь. – С чего вы это взяли?
      – У Джонсов услышали, мама. Они говорят, что к нам летит ракета, первая за двадцать лет, и в ней сидит белый человек!
      – Что такое белый человек? Я их никогда не видел.
      – Еще узнаешь, – произнесла Хэтти. – Успеешь узнать, не беспокойся.
      – Расскажи про них, мама. Раньше ты нам всегда рассказывала.
      Хэтти наморщила лоб.
      – Уж очень давно это было. Я тогда девчонкой была, сами понимаете. В тысяча девятьсот шестьдесят пятом году…
      – Расскажи про белого человека, мама!
      Она вышла во двор, остановилась и устремила взгляд на ярко-голубое марсианское небо и легкие белые марсианские облачка, а вдали колыхались в жарком мареве марсианские холмы. Наконец она сказала:
      – Ну, во-первых, у них белые руки.
      – Белые руки!
      Мальчишки шутя стали шлепать друг друга.
      – И белые ноги.
      – Белые ноги! – подхватили мальчишки, приплясывая.
      – И белые лица.
      – Белые лица? Правда?
      – Вот такие белые, мама? – младший кинул себе в лицо горсть пыли и чихнул. – Такие?
      – Гораздо белее, – серьезно ответила она и снова посмотрела на небо. В ее глазах была тревога, точно она в вышине искала грозовую тучу и нервничала, не видя ее. – Шли бы вы лучше в дом.
      – Ой, мама! – они глядели на нее с недоумением. – Мы должны посмотреть, должны! Ведь ничего такого не произойдет?
      – Не знаю. Хотя сдается мне…
      – Мы только поглядим на корабль и, может быть… может быть, сбегаем на аэродром посмотреть на белого человека. Какой он, мама?
      – Не знаю. Нет, даже не представляю себе, – задумчиво произнесла она, качая головой.
      – Расскажи еще!
      – Ну вот… Белые живут на Земле, и мы все оттуда, а сюда прилетели двадцать лет назад. Собрались – и в путь, и попали на Марс, и поселились здесь. Построили города и живем тут. Теперь мы не земляне, а марсиане. И за все это время сюда не прилетал ни один белый. Вот вам и весь рассказ.
      – А почему они не прилетали, мама?
      – Потому! Сразу после того, как мы улетели, на Земле разразилась атомная война. Как пошли взрывать друг друга – ужас что творилось! И забыли про нас. Много лет воевали, а когда кончили, у них уже не осталось ракет. Только теперь смогли построить. И вот двадцать лет спустя собрались навестить нас. – Она отрешенно поглядела на детей и пошла прочь от дома. – Подождите здесь. Я только схожу к Элизабет Браун. Обещаете никуда не уходить?
      – Ой, как не хочется!.. Ладно, обещаем.
      – Хорошо.
      И она быстро зашагала по дороге.
      Она как раз вовремя поспела к Браунам: они всей семьей усаживались в автомобиль.
      – Привет, Хэтти! Едем с нами!
      – А вы куда? – крикнула она, запыхавшись от бега.
      – Хотим посмотреть на белого!
      – Это правда, – серьезно произнес мистер Браун, делая жест в сторону своих детей. – Ребятишки никогда не видали белого человека, я и сам почитай что забыл, как он выглядит.
      – И что же вы думаете с ним делать? – спросила Хэтти.
      – Делать? – дружно отозвались они. – Мы хотели только посмотреть на него.
      – Это точно?
      – А что же еще?
      – Не знаю, – ответила Хэтти. – Просто я подумала, что могут быть неприятности.
      – Какие еще неприятности?
      – А! Будто не понимаете, – уклончиво ответила Хэтти, смущаясь. – Вы не задумали линчевать его?
      – Линчевать? – Они расхохотались, мистер Браун хлопнул себя по коленям. – Господи, девочка, конечно же, нет! Мы пожмем ему руку. Верно?
      – Конечно, конечно! – подхватили остальные.
      С противоположной стороны подъехала другая машина, и Хэтти воскликнула:
      – Вилли!
      – Что ты тут делаешь? Где ребята? – сердито сказал ее муж. Потом перевел недовольный взгляд на Браунов. – Что, собрались туда глазеть, словно дурни, как прибудет этот тип?
      – Вроде так, – подтвердил мистер Браун, кивая и улыбаясь.
      – Тогда захватите ружья, – сказал Вилли. – Мои дома, но я мигом обернусь!
      – Вилли!
      – Садись-ка, Хэтти. – Он решительно открыл дверцу и смотрел на жену, пока она не подчинилась. Затем, не говоря ни слова, погнал машину по пыльной дороге.
      – Не спеши так, Вилли!
      – Не спешить, говоришь? Как бы не так! – Он смотрел, как дорога ныряет под колеса. – Кто дал им право прилетать сюда теперь? Почему они не оставят нас в покое? Взорвали бы себя к черту вместе со старухой Землей и не совались бы сюда!
      – Доброму христианину не подобает говорить так, Вилли!
      – А я не добрый христианин, – яростно вымолвил он, стискивая баранку. – Кроме злости, я сейчас ничего не чувствую. Как они обращались с нашими столько лет – с моими родителями и твоими?.. Помнишь? Помнишь, как моего отца повесили на Ноквуд Хилл, как застрелили мою мать? Помнишь? Или у тебя такая же короткая память, как у других?
      – Помню, – сказала она.
      – Помнишь доктора Филипса и мистера Бертона, их большие дома? И прачечную моей матери и как отец работал до глубокой старости, а в благодарность доктор Филипс и мистер Бертон вздернули его? Ничего, – продолжал Вилли, – не все коту масленица. Посмотрим теперь, против кого будут издаваться законы, кого будут линчевать, кому придется в трамвае сидеть позади, для кого отведут особые места в кино. Посмотрим…
      – Вилли, попадешь ты в беду с твоими взглядами.
      – Моими? Все так говорят. Все думали об этом дне – надеялись, что он никогда не придет. Думали: что это будет за день, если белый человек когда-нибудь прилетит сюда, на Марс? Вот он, этот день, настал, а нам отсюда некуда деться.
      – Ты не хочешь, чтобы белые поселились здесь?
      – Что ты, пусть селятся! – Он улыбнулся широкой недоброй улыбкой, в глазах его было бешенство. – Пусть прилетают, живут здесь, работают – я не против. Для этого от них требуется лишь одно: чтобы они жили только в своих кварталах, в трущобах, чтобы чистили нам ботинки, убирали за нами мусор и сидели в кино в последнем ряду. Вот и все, чего мы требуем. А раз в недели? мы будем вешать двоихтроих. Только и всего.
      – Ты становишься бесчеловечным, мне это не нравится…
      – Ничего, привыкнешь! – Он затормозил перед их домом и выскочил из машины. – Я возьму ружья и веревку. Все будет как положено.
      – О Вилли!.. – всхлипнула она, бессильно глядя, как он взбегает на крыльцо и рывком отворяет дверь.
      Потом она пошла за ним следом. Ей не хотелось идти, но он поднял страшный шум на чердаке, отчаянно чертыхаясь, пока не отыскал свои четыре ружья. Она видела, как поблескивает в чердачном сумраке беспощадная сталь, но его она совсем не видела, такая темная кожа была у него, только слышала, как он ругается; наконец сверху, в облаке пыли, спустились его длинные ноги, и он взял кучу блестящих патронов, продул магазины и стал их заряжать, и лицо его было угрюмым, мрачным, хмурым, выдавая переполнявшую его горечь.
      – Оставили бы нас в покое, – бормотал он снова и снова. Вдруг его руки сами взметнулись в воздух. – Почему они не могут оставить нас в покое, почему?
      – Вилли, Вилли…
      – И ты… ты тоже… – Он посмотрел на нее тем же взглядом, и сердце ее сжалось под гнетом его ненависти.
      За окном тараторили мальчуганы.
      – Она говорила: белый как молоко. Как молоко!
      – Белый, как этот старый цветок, – ты только подумай!
      – Белый, как камень, как мел, которым пишут.
      Вилли выбежал на двор.
      – А вы – марш в дом! Я запру вас. Незачем вам видеть белых людей, незачем говорить о них. Сидите и не высовывайтесь на улицу. Живо!
      – Но, папа…
      Он загнал их в комнату, потом отыскал банку краски, шаблон, в гараже взял длинную толстую шершавую веревку и сделал на ней петлю, и глаза его неотступно следили за небом, пока руки сами выполняли свою задачу.
      Они сидели в автомобиле, по дороге за ними стелились клубы пыли.
      – Помедленней, Вилли.
      – Сейчас не время для медленной езды, – ответил он. – Сейчас самое время спешить – и я спешу.
      Вдоль всей дороги люди смотрели на небо, или садились в свои машины, или ехали на машинах, и кое-где из автомобилей торчали ружья, точно телескопы, высматривающие все ужасы гибнущего мира.
      Хэтти поглядела на ружья.
      – Это все твой язык, – укоризненно сказала она мужу.
      – Совершенно верно, – буркнул он, кивая. Его глаза яростно смотрели на дорогу. – Я останавливался у каждого дома и говорил им, что надо делать: чтобы брали ружья, брали краску, захватили веревки и приготовились. И вот мы готовы, встречающие собрались, чтобы вручить ключи от города… К вашим услугам, сэр?
Конец бесплатного ознакомительного фрагмента.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5