Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Сэр Невпопад из Ниоткуда (№1) - Сэр Невпопад из Ниоткуда

ModernLib.Net / Юмористическая фантастика / Дэвид Питер / Сэр Невпопад из Ниоткуда - Чтение (стр. 42)
Автор: Дэвид Питер
Жанр: Юмористическая фантастика
Серия: Сэр Невпопад из Ниоткуда

 

 


Что было в ее положении совершенно естественно. В этой опасной, чреватой катастрофой ситуации, будучи застигнута врасплох, она инстинктивно обратила взор не на тех, от кого скрывала свою тайну.

А на того, с кем ее делила.

Мне даже голову не пришлось поворачивать, чтобы определить, на кого был обращен ее растерянный, исполненный смертного страха взор. Тот, на кого она смотрела, испуганно втянул голову в плечи. На лице его, которое казалось составленным из разрозненных, беспорядочно подобранных фрагментов, отобразился испуг. Дурацкий колпак с бубенчиками едва заметно колыхнулся — это шут голову опустил.

«Ну конечно же, — мелькнуло у меня в голове, — я, только и умеющий, что совершать смешные и нелепые поступки и попадать в идиотские истории, произошел от семени… не кого-нибудь, а профессионального придурка, королевского шута».

Все части головоломки сложились наконец в единую картину. Разумеется, мы с Энтипи были единокровными братом и сестрой, детьми Одклея. Полоумная принцесса и я, насмешка судьбы. Достойные отпрыски этого урода.

Королева Беа и ее тайный любовник смотрели друг на друга взглядами заговорщиков, чья тайна вот-вот может быть обнаружена. Взглядами обманщиков, которых, того и гляди, публично выведут на чистую воду. Взглядами двух негодяев…

Я был прав: у королевы духу бы недостало все отрицать.

Мне стало трудно дышать. Поймите, в моих руках оказалась судьба всего королевства. Несколько правдивых слов, и от него камня на камне не останется. Произнеся эти несколько слов, я наконец отомстил бы своему презренному родителю. Разрушил бы ту систему бессовестного вранья и лицемерия, которую создал Рунсибел, чтобы чувствовать себя покойно и уютно.

Все, что для этого надо было сделать…

Все, что надо было сделать…

Это уничтожить королеву Беатрис. До смерти перепуганную женщину, вид которой сейчас, стоило взглянуть на ее посеревшее лицо, вызывал жалость и сострадание. Ведь она ничего худого никому не сделала. Кроме измены королю, мне ее не в чем упрекнуть. Королева единственная из всех, кто обитал в крепости, всегда относилась ко мне с дружеским участием. Она ухаживала за мной, когда я хворал, заступалась за меня перед королем. И даже то, что она отправила меня в обитель за принцессой, было продиктовано ее любовью к дочери, уверенностью, что общение со мной пойдет Энтипи на пользу.

Да, кстати, как же я принцессу-то упустил из виду?! Господи, девчонка уж точно слетит с катушек, доведись ей узнать, кто она такая… и что позволила себе ее «добродетельная» мамаша. Бедняга совсем спятит. Она, конечно же, та еще штучка, и мне пришлось порядком от нее натерпеться, но все же… все же не настолько она плоха, чтобы такого заслуживать. Ведь стоит мне проболтаться, и весь ее мир рухнет в одночасье. И погребет ее под своими обломками. Она не переживет такого позора. Превращения из принцессы крови в незаконнорожденную дочь придворного шута и прелюбодейки-королевы. Ей и так предстоит пережить мой вынужденный отказ от женитьбы на ней. Пусть это станет наихудшим из зол в ее жизни…

«Нет уж, не отказывайся от своих планов! Упейся местью! Ты так долго этого ждал. Король рогат, королева беспутна, принцесса чокнутая, а шут — единственный из всех, кто будет выглядеть еще забавней, чем ты сам. Коли уж не желаешь воспользоваться выгодами женитьбы на ней, так хоть отомсти им всем, как они того заслуживают. Сделай что надлежит…»

— Ты, кажется, изволил упомянуть ее величество? — с ледяной яростью вопросил меня король. — Продолжай, а мы тебя послушаем.

— Королева, — сказал я, набрав полную грудь воздуха, — а также ваша дочь и вы… заслуживаете более родовитого зятя и супруга, чем ублюдок-деревенщина. Я ничего не могу к этому добавить, ваше величество. Делайте со мной что хотите. Убейте или в темницу заточите, если вам от этого станет хоть чуточку легче.

31


КРЕПОСТНОЙ застенок, по правде говоря, оказался не таким уж и гиблым местом. Во всяком случае, по сравнению с тем, каким я его себе представлял. Крыс тут не было, соломенную подстилку меняли каждый день, и вдобавок король в приступе необъяснимого великодушия распорядился не приковывать меня к стене.

Я сидел на полу, уставившись в темноту. Единственное, что меня нисколько не удивляло, — это почему его величество не обезглавил меня, а всего только заточил в темницу: боги решили, что я еще не испил до дна чашу своих страданий.

Мне вспомнились испуганно-радостное выражение лица Беатрис, когда она поняла, что я не собирался выдавать ее тайну, звук подавленных рыданий, вырвавшийся из груди принцессы, радостный блеск в глазах Морнингстара, который наблюдал, как стражники тащили меня в застенок, где мне предстояло ждать…

Чего?

Этого я не знал. И хотите верьте, хотите нет — меня это мало заботило. Забавно, не правда ли: тот, кто всю жизнь только и пекся что о собственной шкуре, вдруг начисто утратил к ней интерес…

Но вообще-то я почти не сомневался, что король решил сгноить меня здесь. Разумеется, ему ничто не мешало меня казнить. Охотников отсечь мне голову помимо придворного палача набралось бы немало. В очередь бы выстроились. Но его величество в знак уважения к моим былым заслугам перед монархией проявил милосердие и дозволил мне провести остаток дней в темнице. В его понимании эта бесконечная пытка, это медленное увядание должно было быть для меня предпочтительней, чем мгновенная смерть.

Глядя в темноту, я пытался представить себе, как все для меня обернулось бы, разыграй я ту сцену в тронном зале на иной манер. Но при всем желании не мог себя заставить даже в воображении открыть всему двору тайну королевы. Возможно, потому, что привык отождествлять ее со своей Маделайн. Хорошая женщина, которая под влиянием обстоятельств повела себя не лучшим образом. Это в одинаковой степени относилось к ним обеим. Но ни та, ни другая не заслуживали за эти свои проступки чрезмерно суровой кары. В отличие, скажем, от вашего покорного слуги.

Уж я-то, что греха таить, получил по заслугам. Взял хороший разбег… сумел нажить себе множество врагов… пережил краткий триумф… а после лишился всего на свете. Меня больше вроде как и не было. Я перестал существовать. Жизнь кончилась, едва успев начаться.

В замочной скважине заскрежетал ключ. Я насторожился. Сперва хотел было наброситься на того, кто сейчас ко мне войдет. Оттолкну его и вырвусь наружу. Но потом решил все же от этого удержаться. Вдруг там, в подземном коридоре, выстроились в шеренгу человек двадцать дюжих стражников, чтобы не дать мне сбежать?

Я остался недвижим.

Визитером моим, представьте себе, оказался один из четверых людей, которых я меньше всего на свете желал бы видеть. И уж конкретно его — в последнюю очередь. Вероятно, оттого, что во все время заточения он не выходил у меня из мыслей.

Одклей остановился в двух шагах от меня и ждал, пока глаза привыкнут к темноте. Сейчас он ни капли не походил на придурка, каким казался, когда гримасничал при дворе.

— Не советовал бы тебе пытаться удрать отсюда: в обоих концах коридора дежурят стражники, — сказал он, затворив за собой дверь.

Я молчал, не сводя с него глаз. В глубине души у меня шевельнулось было желание наброситься на него, повалить на пол, сжать его тощую шею ладонями и ощутить, как стихает биение его жизни, как тускнеет взгляд. Но я даже пальцем не шевельнул.

Просто не мог себя заставить это проделать. Не видел смысла его убивать. После всего, что со мной случилось, это было бы… как-то мелко, что ли…

— Откуда ты все узнал? — спросил он меня.

Я удовлетворил его любопытство. Спокойным, безмятежным тоном все ему выложил начистоту. Обстоятельства, при которых я был зачат, и то, что у нас с Энтипи одинаковые родимые пятна, и зачем я пожаловал в Истерию, ко двору, и как складывались наши с принцессой отношения, и как я догадался, что к чему. Словом, все.

Он слушал меня не перебивая, только головой кивал. Когда я замолчал, он стал шагать по камере взад-вперед, заложив руки за спину, и только тогда я впервые заметил, что он… слегка прихрамывает на правую ногу…

О боги! А мне так хотелось верить, что я ошибся на его счет! Если б не эта его хромота, то, вздумай он отрицать, что был в трактире в ту достопамятную ночь, я не усомнился бы в его словах…

Шут наконец остановился и, прислонившись к стене, сказал:

— Та ночь была едва ли не самой скверной в моей жизни.

— Да неужто? — с издевкой спросил я.

— О да! — с печалью в голосе подтвердил он. Я вспомнил слова Беатрис насчет того, что люди далеко не всегда таковы, какими кажутся. Это ведь она о шуте говорила. Прежде всего о нем, а не об одной Энтипи, как я тогда решил. Потому что сейчас и манерами и голосом он нисколько не походил на того придурка, какого корчил из себя в присутствии короля и придворных. Это был совсем другой человек. Говоря со мной, он словно бы обращался еще к одному слушателю — к грустной тени, которая прежде, в земной своей жизни была моей матерью. — Потому что это они… рыцари… настояли на том, чтобы я тоже принял участие… Им это показалось безумно смешным. Веселой шуткой. Чтобы шут овладел женщиной, которой до этого всласть натешились благородные сэры. Они нипочем от меня не отстали бы….

Голос его прервался. Казалось, он сейчас разрыдается. Но я был далек от того, чтобы ему посочувствовать.

— Я все время… все время шептал твоей матери на ухо: «Прости меня, прости, я этого не хотел, прости…» И при этом улыбался, чтобы они остались довольны своей затеей. Вот такую шутку они с нами сыграли. С твоей матерью, со мной и с тобой.

— Дерьмо ты паршивое, — сказал я. — Рыцари-то наверняка были пьяны. Тебе ничего не стоило бы их обмануть. Мог бы только сделать вид, что ее насилуешь. Только прикинуться… Но вместо этого ты ею овладел, чтобы хоть в этом с ними сравняться! Тебе это льстило, трус несчастный! И теперь, спустя долгие годы, ты здесь передо мной распинаешься, мол, я этого не хотел, так получилось! Дескать, у тебя у одного из всей развеселой компании имелась совесть, и ты проделал с ней эту мерзость поневоле, в отличие от остальных. Ведь ты ради того мне все это рассказал, чтобы я тебе посочувствовал, подумал бы, что вы с ней оба были невинными жертвами, а рыцари — жестокими палачами. Не дождешься! Знаешь, что я тебе на это отвечу, шут?! Уверен, ты вряд ли от кого-нибудь еще такое услышишь: не смеши меня!

Он опустил глаза и едва слышно пробормотал:

— Можешь мне не верить, Невпопад. Дело твое. Не мне тебя в этом винить.

— О, благодарю от всего сердца. А то я всю жизнь провел в страхе, что ты меня в чем-нибудь обвинишь… — Некоторое время я молча на него смотрел, а после спросил: — Скажи, ведь это все ты?

— Я уже тебе во всем признался. Да, я обладал твоей матерью, как и оста…

— Да я не об этом! — Он недоуменно взглянул на меня, склонив голову набок. — Ведь это ты — подлинный правитель Истерии? Находчивый, изобретательный, дальновидный? Рунсибел — пустое место, верно?

Он кивнул, улыбаясь:

— Молодец! Ты, видно, умом в меня пошел. И кое-что еще унаследовал, без чего мог бы и обойтись. — Последнее утверждение он сопроводил выразительным взглядом на мою увечную ногу. — Дополнение не самое удачное, но что поделаешь.

— Как же это мать мне не сказала, что один из ее «клиентов» имел физический изъян? Это могло бы значительно сузить круг моих поисков. Ведь я не сомневался, что рано или поздно найду своего папашу.

Одклей пожал плечами:

— Темно было. Да и она на нас смотрела… прежде чем все это случилось… таким восторженным взором. Мы, поди, все до единого представлялись ей высокими, широкоплечими красавцами. Я же…

Уловив в выражении моего лица презрение и досаду, он осекся и перевел разговор на другое:

— А насчет моего участия в управлении страной ты совершенно прав. В качестве шута я привык подмечать необычные, сокрытые от остальных стороны вещей и явлений. И в людях вижу прежде всего то, на что другие и внимания не обращают. Но о моей роли никто, кроме тебя, не догадывается… Рунсибел — пустое место, это ты тоже верно заметил. Ни умом, ни мудростью бог его не наделил. В общем, человек он довольно заурядный. А с другой стороны, стать королем не всякий на его месте сумел бы. Не любому заурядному человеку такое по плечу. Я даю ему советы, как поступить в той или иной ситуации, что предпринять. Ему нравится быть на виду, я же с охотой остаюсь в тени. Люблю направлять ход вещей и стараюсь по мере сил сделать этот мир хоть немного лучше.

— Пока что он похож на чертову свалку, сточную канаву. В этом есть и твоя заслуга.

— Мы все делаем для нашего мира то, что нам по силам. И ты не исключение.

— Плевать я хотел на этот мир. Мне только до себя самого есть дело.

— Не скромничай. — Шут бросил на меня скептический взгляд. — Ты мог бы выложить все, что знаешь. И о чем догадываешься. Так нет же, удержался. Пожертвовал собой ради других. А это ведь и есть подлинный героизм, Невпопад. Любой отец на моем месте гордился бы таким сыном.

Вот уж это он зря сказал. Мое терпение лопнуло. И на корточки присел рядом со мной тоже напрасно. Я изо всех сил двинул кулаком по его мерзкой физиономии, и раздавшийся при этом хруст прозвучал в моих ушах сладчайшей музыкой. Шут опрокинулся на спину и растянулся на полу.

— Поздравляю, теперь и у тебя нос сломан! — сказал я ему, не скрывая злобной радости. — Одному богу известно, сколько раз мне довелось испытать подобное удовольствие!

Я склонился над ним, и он инстинктивно прикрыл ладонями лицо. Думал, я еще ему добавлю. Знаете, прежде я наверняка так бы и поступил. Прежде я не задумываясь придушил бы его голыми руками. Но теперь…

Теперь я себя чувствовал слишком усталым, слишком опустошенным.

С меня довольно было вида крови, сочившейся из его поломанного носа. Здорово я ему врезал. Кровь текла обильно. Приятно было убедиться, что руки мои по-прежнему сильны и удар получается что надо. Откинувшись назад, я привалился к стене.

— И это все на сегодня? — спросил Одклей.

— Тебе мало? Так только скажи, я добавлю…

— Нет, что ты… Этого вполне довольно… Просто… любопытно…

Мне успело уже порядком надоесть его общество. Но все же ради поддержания разговора я вяло поинтересовался:

— В каком смысле?

— Твое мировоззрение изменилось, Невпопад, кругозор расширился. Ведь еще несколько лет назад, случись нам с тобой встретиться, ты бы на этом не остановился. Лупил бы меня до тех пор, пока дух из меня не вышиб бы. Потому что ненависть ко мне была для тебя едва ли не смыслом жизни. Главным мотивом всех твоих поступков.

— Ты себя переоцениваешь, — буркнул я.

Он продолжал спокойным и уверенным тоном, так, будто не расслышал моих слов:

— Но теперь ты стал частью куда более прихотливой конструкции, более сложного замысла высших сил, в сравнении с которым я сделался для тебя чем-то весьма незначительным, не стоящим внимания. Желание мне отомстить перестало быть смыслом и главной целью твоего существования.

Я помотал головой и неторопливо произнес:

— Ты — трус, который изнасиловал мою мать, который скрывает свой ум под личиной придурковатого шута. Поверь, Одклей, ты всегда был и останешься малозначительной личностью.

Он собрался было возразить, но лишь рукой махнул. Поднялся, прошел в угол камеры… Я с любопытством за ним наблюдал. Вот он нажал на едва заметный выступ в стене, и толстая кладка внезапно раздалась в стороны. Проем, который при этом возник, был довольно узким, но мне и Одклею наверняка удалось бы, хотя и не без труда, сквозь него протиснуться… Шут повернулся ко мне и жестом предложил выбраться из застенка. Видя мою нерешительность, он кивнул со словами:

— Давай лезь первым.

— Нет уж, после тебя! — возразил я.

Он пожал плечами и через мгновение скрылся в проеме. Только я его и видел. Я бросился следом за ним.

Потайной ход сначала был таким узким, что я принужден был отталкиваться от земли здоровой ногой, с трудом продвигая туловище вперед, но потом он внезапно расширился. В просторном коридоре меня поджидал Одклей. В руке он держал фонарь. Когда я приблизился к нему, шут осветил участок пола, на котором лежал… мой посох. А рядом находились и еще кое-какие мои вещи. Я просто глазам своим не верил: тут был в числе прочего и пояс с драгоценностями и деньгами, которые я получил от Астел. Шут вряд ли догадался пошарить внутри, в карманах…

— Забирай свои сокровища, — велел он мне. — Нам надо торопиться.

— Куда?..

— Не мешкай. Думаешь, мне дешево обошлась «забывчивость» стражников, которые «запамятовали», что я пришел тебя навестить? Полагаю, нам лучше не искушать судьбу, ведя себя так, будто нам принадлежит все время на свете.

Я счел его доводы вполне убедительными и, подхватив с пола свои пожитки, устремился вслед за ним к выходу из туннеля. Шут брел по подземелью молча. Я тоже не говорил ни слова. О чем нам было беседовать? Все самое важное мы успели уже сказать друг другу.

Туннель вдруг уперся в толстую стену, и я решил было, что Одклей вздумал меня разыграть, подразнить возможностью выбраться на свободу, я готов был счесть эту прогулку по подземелью одной из его мерзких шуток, но он приподнялся на цыпочки и снова надавил ладонью на один из камней в кладке. Стена бесшумно скользнула в сторону, и в ноздри мне ударил свежий ночной воздух. Я вышел наружу, под небо, усеянное звездами. До чего же тихо было вокруг!

— Мне, право, жаль, что твоей матери больше нет на свете, — с сочувствием проговорил он. — Ты… заинтересовался шрамами на щеке у Меандра. Думаешь, это он ее?..

— Не знаю, — вздохнул я. — И возможно, мне так и не доведется найти ее убийцу, поквитаться с ним. В последнее время мне все чаще кажется, что знать о чем-то бывает даже тяжелей, чем оставаться в неведении.

Одклей остановился в проеме и, похоже, выходить наружу не собирался. У ног его я заметил какой-то сверток. Он наклонился, поднял его и протянул мне:

— На случай, если окажется, что это был он… ну, или любой другой мерзавец, которому ты решишь отомстить… Я хочу быть уверен, что ты попытаешься его одолеть не голыми руками. И не безоружным выйдешь на свободу, в широкий мир. Смекалки и посоха тебе будет маловато для того, чтобы в нем уцелеть.

— Но пока что мне это неплохо удавалось.

— Тебе просто везло. Но лучше не рассчитывать на одну лишь удачу. Держи.

Ткань, в которую было завернуто нечто продолговатое, оказалась очень плотной и прочной. Я развернул сверток. Внутри оказался меч. Я стал внимательно разглядывать его. В лунном свете блеснула сталь клинка. Рукоятка была очень удобной, как раз по моей ладони, а на конце ее красовалась металлическая голова какой-то птицы с клювом, раскрытым в торжествующем крике. Возможно, феникса…

— Это полуторный меч, — пояснил Одклей. — Им можно орудовать, удерживая рукоятку одной или двумя руками, как удобней. Будет зависеть от того, держишь ли ты в правой руке посох или они у тебя обе свободны. Этот меч как раз тебе под стать.

— Почему?

— Потому что его еще называют «бастардом».

— До чего ж остроумно, — хмыкнул я. И внимательно взглянул на ткань, которую по-прежнему держал в руке. Расправил ее, повесив меч в ножнах на пояс. На прямоугольном куске полотна было какое-то изображение.

Я его как следует разглядел в лунном свете. И прямо-таки опешил: это оказался мой портрет. Мой собственный! Только выглядел я значительно старше своих лет, в волосах проглядывала седина. И еще, у меня отсутствовало одно ухо. Я опирался на рукоятку того самого меча, который только что получил от шута, сидя на… троне!

— Что это еще за чертовщина такая?

— Это ясновидящий выткал картинку.

— Ясновидящий и гобелен смастерил, который висит в зале Справедливости. Но то, что он там изобразил, не сбылось.

— По-твоему, нет?

— Нет. Герой, который должен был явиться народу Истерии, умер. Погиб. И вместо него на фениксе оказался я.

— Люди не всегда дают верное толкование изображениям на гобеленах. А ты себя недооцениваешь, в твоей душе на самом деле куда больше героического, чем ты готов признать. Скажи-ка, тебе не приходило в голову, что на протяжении всей своей жизни ты действовал верно, совершал доблестные поступки, но при этом пытался убедить себя, что делаешь все это из одного лишь эгоизма, преследуя корыстные интересы?

— Нет, мне такое никогда и во сне бы не приснилось, — чистосердечно ответил я. — Наверное, потому, что на самом деле все обстояло иначе.

— Думай как знаешь, — сказал он, равнодушно пожав плечами. — А портрет свой возьми на память, если желаешь. От того самого плетельщика, который выткал гобелен с фениксом.

— В самом деле? Так он еще жив? Хотел бы я с ним встретиться и сообщить все, что я о нем думаю. Что он идиот несчастный. Хотя вообще-то, — я окинул рисунок критическим взглядом, — сходство есть. Но мне, надеюсь, не предстоит лишиться уха. А так — очень похож.

— Благодарю. Я старался, — сказал мой отец с кривой ухмылкой.

Я даже рот разинул от удивления, но Одклей сделал шаг назад и, очутившись в туннеле, поспешно затворил за собой дверь потайного хода. Стена опять выглядела монолитной. Она отделила, отторгла меня от крепости. Я был свободен, как ветер. И поспешил уйти подальше. Сделал пару шагов… и замер.

Из-за угла вышла Энтипи. Увидев меня, она остановилась и выжидательно взглянула мне в лицо. Руки ее были опущены вдоль тела.

У меня от волнения пересохло во рту.

— Что, не ожидал? — насмешливо спросила она. — За дурочку меня держишь? — Я молчал, не в силах вымолвить ни слова. — Я ведь знала, что ты рано или поздно здесь появишься. Все потайные ходы в крепости изучила. Еще девчонкой. Мне их шут показал. Ему единственному из всех, не считая матери, никогда не наскучивало со мной возиться. Он ведь и королевством правит. Мой отец — только ширма. Ты об этом и сам догадался, верно?

Я растерянно кивнул. Энтипи говорила таким спокойным, будничным тоном… Все происходящее стало казаться мне каким-то нереальным… Может, я сошел с ума?!

— Шут ведь только прикидывается идиотом. А на самом деле он очень умен. Я не раз себя ловила на мысли, что лучше бы он, а не его величество был моим отцом.

Я вздрогнул. По-моему, Энтипи этого не заметила. К счастью для нас обоих. Потому что она смотрела одновременно и на меня, и куда-то в глубь своего существа, своей души…

— Я тебе противна? В этом все дело?

Этот внезапный вопрос, заданный резким, неприязненным тоном, быстро привел меня в чувство.

— Что?! Нет, нет, совсем в другом!

— Выходит, я тебя в постели разочаровала. А мне казалось, ты был счастлив делить ее со мной.

— И ты не ошиблась! Пойми же, Энтипи, дело вовсе не в тебе! А во мне. Я не могу.

— Все еще можно исправить, Невпопад, — рассудительно проговорила она. Я пытался и не мог определить, удалось ли ей спрятать обиду или она и впрямь воспринимала случившееся гораздо спокойней, чем я ожидал. — Извинись перед моими отцом и матерью. Скажи им, что был сам не свой от счастья и потому стал молоть всякий вздор. И мы сможем пожениться. Я знаю, что ты этого хочешь. Ты ведь любишь меня.

— Все не так просто…

— Нет, так!

— Поверь, я знаю, что говорю. Ведь ты мне доверяешь?

Она так весело расхохоталась, будто я ей задал самый нелепый на свете вопрос.

— Нет. Разумеется, нет. Ни капли. Я ведь знаю тебя даже лучше, чем саму себя. Ты негодяй. И до конца дней им останешься. Это-то меня к тебе так и притягивает.

— Но ведь в Терракоте ты другое говорила. Сказала, что веришь мне.

— Я соврала.

— Тогда? Или теперь?

Она не ответила. И тут мне впервые пришло в голову задать ей один немаловажный вопрос.

— Погоди-ка, вот ты все повторяешь, что я тебя люблю. А сама ты разве меня любишь?

— Я хочу тебя.

— Но это не одно и то же!

— Для простых смертных. Но не для принцессы крови.

Я облокотился на посох. Силы меня покинули. Казалось, я за последние несколько дней постарел лет на двадцать.

— И как, по-твоему, протекала бы наша семейная жизнь, если бы мы поженились, Энтипи? При том, что ты мне не доверяешь, не влюблена в меня, а просто желаешь обрести в моем лице супруга и любовника, испытывая при этом такие же чувства, как когда жаждешь получить новое колье или бокал редкого вина… Какое будущее было бы нам уготовано?

— Невпопад, — со вздохом возразила она, — я-то думала, ты и без моей подсказки понимаешь — один из немногих, — что этот мир безнадежен. И нам следует к нему приспособиться. Только и всего.

— О нет. Нет. — Я помотал головой. — Я… большего от жизни хочу. Кстати, никогда до нынешнего момента об этом не задумывался. Я постараюсь… быть лучше, чем мир, который меня окружает. Прежде мне казалось, что это лишнее, но теперь… я все силы готов приложить к тому, чтобы этого добиться. И ты этого когда-нибудь тоже захочешь. Но добиваться этой цели мы с тобой должны порознь. Вместе у нас ничего не выйдет, уж поверь мне. Я это твердо знаю. Только причину тебе назвать не могу. Знаю, ты не доверяешь мне, и, наверное, я это заслужил, но прошу тебя, поверь хотя бы тому, что я сейчас скажу: всю свою жизнь я делал только то, что могло пойти мне на пользу, даже если это причиняло вред другим людям. Но недавно я впервые сделал то, что здорово мне навредило, зато пошло на пользу другим. И нисколько об этом не жалею. — Я опустился на одно колено. — Прошу вас мне верить, ваше высочество!

Энтипи долго смотрела на меня задумчивым и загадочным взглядом, а потом мягко произнесла:

— Невпопад, должна признать, у тебя вдруг появилось новое качество, которое прежде тебе вовсе не было присуще.

— Героизм? — подсказал я, проглотив комок в горле.

— Нет. Занудство.

Она запахнулась в плащ, набросила на голову капюшон, почти скрывший лицо, повернулась и пошла прочь от меня. И горестно всхлипнула, подавляя рыдание. Или мне это только почудилось?

Я не мешкая тронулся в путь. Старался шагать как можно проворней, чтобы быстрей убраться на безопасное расстояние от крепости. Но, взойдя на небольшой пригорок, не удержался от того, чтобы не бросить прощальный взгляд на те места, где был так несчастен, и так счастлив, и так юн… В одном из высоких окон я разглядел чью-то неподвижную фигуру. Энтипи. Конечно, это она. На подоконнике стояла зажженная свеча. У меня болезненно сжалось сердце. Она для меня решила оставить свечу в окне. При мысли об этом я чуть было не повернул назад. Но тут она задула огонек, и ее окно превратилось в один из множества темных прямоугольников на фасаде крепости.

Вскоре я был уже у ворот города. При подходе к высокой стене, огораживавшей Истерию, я надвинул капюшон своего плаща на самые глаза и постарался спрятать в широких складках посох, чтобы стражники меня не узнали. Ворота были открыты, и воины не обратили на меня ни малейшего внимания. Возможно, сразу определили во мне личность, не заслуживающую их интереса. Но, быть может, Одклей и их тоже подкупил, чтобы они меня выпустили наружу. Как бы там ни было, я вышел сквозь ворота и быстро зашагал прочь от столицы. Шел без отдыха, пока она не осталась далеко позади. Сперва по главной дороге, потом по узкой проселочной, с которой свернул на едва заметную в темноте тропинку, петлявшую между холмов.

Я совсем выбился из сил, но продолжал шагать, опасаясь погони и стремясь сбить ее со следа. Перед самым рассветом, почти обессилев, я решил, что безопаснее всего будет пробираться в глубь страны не дорогами и даже не тропинками, а лесом. И хотя там также изобиловали опасности, риска для меня под его гостеприимной сенью все же было меньше, чем на открытых пространствах, где из-за каждого холма мог внезапно появиться отряд воинов, посланных на поимку преступника, который сбежал из темницы.

«Меня навряд ли хватятся раньше полудня, — рассуждал я. — Ведь в этот час узникам обычно приносили пищу. А к этому времени я успею уже так запутать следы, что меня и лесные духи не отыщут».

Но все же мешкать, тратя время на длительный отдых, было нельзя. Я свернул в лес. И побрел по нему, собрав последние силы, и остановился на короткий привал, лишь когда миновал густые заросли, перебрался через быстрый ручеек и спустился с пригорка в небольшую ложбину.

Усевшись на гладкий камень, я привалился спиной к стволу дерева и с наслаждением вытянул ноги. Вокруг стояла удивительная тишина, лишь где-то вдалеке в зарослях щебетали птицы.

Я решил подвести итоги недолгого моего пребывания при дворе. Итак, мне удалось отыскать своего отца, отравить существование своим врагам, пусть и ненадолго, отомстить Астел, выяснить, хотя и не наверняка, кто был убийцей Маделайн, пережить несколько любовных приключений, которые хотя и закончились трагически, но доставили мне немало приятных минут, я пару ночей спал в роскошной постели под теплым одеялом, а главное, раздобыл значительную сумму денег и немало золотых побрякушек. Последнее обстоятельство больше всего меня вдохновляло. Богатства были при мне — в поясной сумке и в посохе…

Я расстегнул пряжку на одном из карманов. И глазам своим не поверил. Открыл второй. Та же история. В обоих вместо монет и драгоценностей оказалась речная галька! И еще записка. Я развернул ее трясущимися пальцами и прочитал.

«Где, по-твоему, я мог взять деньги на подкуп стражников, чтобы вызволить тебя? А то, что осталось, разумеется, теперь у меня в кармане. Я ведь здорово рисковал и заслужил за это плату. Удачи тебе, сынок. Твой в веселии и смехе, Одклей».

Я поспешно отвинтил один из концов посоха. Из секретного отделения мне на ладонь высыпались монеты. Все были в целости. Вот только отчеканили их в Приграничном царстве, и здесь, в Истерии, они не имели хождения.

Я заскрипел зубами от бессильной злости. Я издал тоскливый стон. Я разрыдался от досады и безысходности. И наконец… расхохотался.

Смеялся я долго, до колик. Очень уж забавную шутку сыграл со мной напоследок папаша.

— Интересно, что это тебя так рассмешило?

Я в ужасе обернулся. Между двумя деревьями, прислонив ладони к стволам, стояла Шейри, плетельщица. Она словно материализовалась из ниоткуда.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34, 35, 36, 37, 38, 39, 40, 41, 42, 43