Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Там, за рекою, — Аргентина

ModernLib.Net / Исторические приключения / Ганзелка Иржи / Там, за рекою, — Аргентина - Чтение (стр. 2)
Автор: Ганзелка Иржи
Жанр: Исторические приключения

 

 


      На верхней палубе оживление. Можно сказать, там целеустремленное оживление. В кают-компании, где до самого утра танцевали аргентинские танго, кубинский гуароче и американские буги-вуги, теперь выстроилась очередь пассажиров. Они стоят с паспортами и отпечатанными по-испански анкетами аргентинских властей. С чувством собственного достоинства приближаются они к пестрому сборищу таможенников, врачей, иммиграционных чиновников и тайных агентов. Испытующие взгляды, длительные расспросы, сладкие слова на американизированном испанском языке, доверительно переданные на ухо приятелю таможеннику, штампы в паспортах. Очередь понемногу тает, переливаясь на другую половину салона.
      — Это лишь начало, приятель. You will see, — говорит американец, похлопывая молодого швейцарца по плечу, — аргентинские таможенники самые строгие на всем американском континенте. Второй раунд вас ждет перед открытыми чемоданами…
      В углу салона осталась группка людей. Среди них две заплаканные женщины с детьми, безучастно смотревшие через головы таможенников на море, на проплывающий мимо мол с портальными кранами. К консилиуму врачей, таможенников, чиновников, ведающих паспортными делами, и сыщиков присоединились капитан судна, первый помощник капитана и кассир.
      — Печально, неприятно! Она едет в Аргентину к мужу, а он здесь женат на другой. Что с ней делать?
      — Обратно в Танганьику я ее не повезу! Мы идем дальше, в Монтевидео и в Рио. Кто мне оплатит за нее обратный проезд?
      — Мы ее в Аргентину не пустим. Нет никакой гарантии, что об этой женщине кто-нибудь станет заботиться. А муж и слышать не хочет о ней.
      Судно давно опустело, а несколько польских эмигрантов долго еще стояли в углу салона. У них нет ни песо, чтобы заплатить за выгрузку. Десятилетний мальчуган с тяжелым воспалением легких лежит в общей каюте. В больницу его не возьмут, потому что даже мать не смеет сойти на берег, поскольку его отец женился на другой.
 

«Меня устроит и доллар…»

      Америка, А-м-е-р-и-к-а, А-м-е-р-и-к-а…
      Сколько надежд, сколько ожиданий, сколько разочарований!
      Викинги, Христофор Колумб, доллары, распростершая свои объятия пампа, богатый заокеанский дядюшка, индейцы, мороженое мясо. Кордильеры, поля белоснежного хлопка, темпераментные сеньориты.
      Говорят, что первые впечатления — самые верные.
      Панорама Буэнос-Айреса из Северного порта — Дарсена-Норте — одна, а из Ретиро — другая.
      Скопление серых домов, башен, бетонных блоков на фоне проплывающего мола и причалов кажется плоской декорацией, но едва ступишь на берег, как сразу же попадаешь в каменный хаос города. Английская башня на Пласа Британика, точная копия одноименной лондонской башни, по часам которой все переселенцы сверяют время, как бы выходит нам навстречу, держа за руку своего младшего, хотя и более долговязого брата, — небоскреб Каванаг в двадцать три этажа высотой, собственно, единственный небоскреб в Буэнос-Айресе. Спотыкаясь о рельсы и булыжники мостовой, мы то и дело мысленно спрашиваем себя, как же пройти в Буэнос-Айрес?
      Из состояния первоначальной растерянности нас вывело нежное прикосновение девичьих рук и любезная улыбка. Удивленно смотрим на свои лацканы: там откуда ни возьмись появились маленькие флажки с чьим-то портретиком. Мы незаметно поглядываем на остальных спутников, желая выяснить, оказано ли им такое же внимание. О да, здесь, в Аргентине, существует прекрасный обычай: черноокие сеньориты дарят приезжему свои улыбки, как бы прикалывая их булавками к лацканам пиджака, чтобы иностранец тотчас же почувствовал себя как дома. Этого не делают даже в Швейцарии, прославленном крае туризма. Очаровательная чуткость, с этим нельзя не согласиться.
      Смотрим друг другу на лацканы: перонистская партия — аргентинский флажок с портретиком президента … Что это? Политическая пропаганда? Предвыборная агитация?
      Не прошло и двух секунд, как от этих размышлений нас избавляет новое прикосновение, уже не столь нежное. Так сказать, со значением — за локти. Та же самая сеньорита, которая между тем «обтанцевала» пятерых идущих рядом с нами прохожих, сменила загадочные коробочки с флажками на маленькую кассу и с прежней грациозностью танцует в обратном направлении.
      — Pero disculpe, se?orita, — лихорадочно подбираем мы слова извинений и вытаскиваем флажок из лацкана, — простите, мы иностранцы, нам еще не обменяли деньги на аргентинские песо…
      — No importa, se?or, — щебечет черноокая фея со шкатулкой. — Неважно, меня устроит и доллар.
      Стараемся понять, что же происходит, и намеренно замедляем шаг, чтобы еще раз увидеть эту милую сценку. В тот же миг нас хватают другие руки — мужские, цепкие, нахальные. Они привычно ощупывают брючные карманы, на мгновение задерживаются у связки ключей, затем взлетают вверх, чтобы тут же убедиться, что в нагрудном кармане нет револьвера. В последнюю секунду сдерживаем себя и не протестуем: мундир уже ведет нас к маленькому домику возле тротуара. Ага, вот оно что: табличка «Zona aduanera».
      Докажи, что ты не международный мошенник, не контрабандист и не наемный убийца!
      — Что у вас в портфеле?
      — Посмотрите, — открываем замок и вытаскиваем паспорта.
      Таможенник роется в маленьком портфеле и с любопытством рассматривает катушку прозрачной ленты для заклеивания писем.
      — Второй нет?
      — Нет, можете убедиться!
      Почему таможенника интересует, одна катушка клейкой ленты в портфеле или две? Ответ на это мы получаем немного погодя. Перестав представлять для таможенников какой-либо интерес, мы волей-неволей оказались свидетелями того, как делаются дела в Аргентине.
      В домик таможни вошел кабальеро с корзиной апельсинов. Прежде чем поздороваться, он извлек самый крупный плод из бумажной обертки, положил его на стол и вытащил пачку сигарет. «Встретились старые знакомцы», — проносится в мыслях. Но мы тут же отказываемся от этого глупого предположения, увидев, как рука таможенника взлетела к козырьку, а потом, на обратном пути, вытащила несколько сигарет из пачки кабальеро и положила их на горку других, уже лежащих на подоконнике. Формальное определение веса корзинки рукой — и кабальеро с многозначительной улыбкой уходит.
      Так-то вот делаются дела в Аргентине!
      Не говоря ни слова, таможенник отдает нам портфель и сообщает, что мы можем идти. Ах, эти гринго, ничего-то они не знают об Аргентине!
      Разве таможенник не имеет права выкурить сигарету? Съесть апельсин? Или заклеить письмо прозрачной лентой? Зачем же тогда утруждать себя, проверяя, что было в корзине под верхним слоем апельсинов: настоящие апельсины или американские сигареты, которые на американском корабле стоят в три раза дешевле, чем в табачной лавочке за углом?
      Говорят, что первые впечатления — самые верные…
 

Кабальеро и каважьеро

      Буэнос-Айрес вместе с предместьями насчитывает 4 миллиона жителей. Так по крайней мере утверждают аргентинцы. В том, что их столица — самый большой город на южном полушарии, убеждаешься, попав на первые улицы за Ретиро. Попробуй разобраться в этом вавилонском столпотворении автобусов с трехзначными номерами маршрутов, гудящих автомобилей и снующих, как муравьи, пешеходов!
      На пристани нас никто из посольства не встретил. Выходи из создавшегося положения как знаешь: банки закрыты, а нескольких песо, обмененных на корабле, не хватит даже на такси.
      — План Буэнос-Айреса за песо!
      Как по заказу! В портовой кофейне раскладываем на столе бумажное покрывало, и у нас захватывает дух. Лабиринт квадратиков и прямоугольников, прорезанный линиями железных дорог и подземки. Двадцать километров с юга на север, семнадцать с запада на восток — и это без пригородов. По списку улиц мы отыскиваем Lavalle и отправляемся к торговцу открытками спросить, как туда добраться,
      — Рог favor, c?mo se va a la calle Lavalle?
      — Э-э-э?
      — La calle Lavalle, Ла калье Лавалье, — пытаемся мы произнести эту фразу с правильным акцентом.
      — А-а, кажье Лаважье, — со вздохом облегчения говорит торговец, — это седьмая улица направо. Вы из Испании или из Мексики?
      Только теперь вспоминаешь о тех примечаниях мелким шрифтом в учебниках испанского языка, где говорилось, что в Аргентине мягкое «л» произносится как «жь», «б» как «в». Поэтому здесь говорят «криожьё» вместо «криольё», «каважьеро» вместо «кабальеро».
      — Понятно, седьмая улица направо. Мучас грасиас, каважьеро!
      — ?so s?, вот как говорится у нас в Аргентине, muy bien, muy bien!
 

Город Хорошего Воздуха

      Мы ведь еще не рассказали, почему Аргентина стала называться Аргентиной. По правде сказать, это произошло по ошибке.
      Первый белый человек, ступивший на ее землю в 1516 году, был Хуан Диас де Солис. Однако недолго ему довелось наслаждаться обладанием пальмы первенства. Не успел он по-настоящему осмотреть берег, как индейцы схватили его и съели. Лишь спустя десять лет после этого сюда решился отправиться другой храбрец, Себастьян Кабот. Ему повезло больше. Он направился прямо в глубь страны по Паране. На этот раз индейцев словно подменили: они даже подарили пришельцам свои знаменитые украшения из серебра. Подарков было столько, что Кабот предположил, будто он открыл сокровища империи инков, и, пребывая в этом заблуждении, назвал широкое устье реки Ла-Платы — Серебро. Он так никогда и не узнал, что серебряная мишура попала сюда из Боливии, с рудника Потаен.
      Это заблуждение история повлекла за собой до самого 1816 года, когда Сан-Мартин изгнал из этих мест испанских наместников и в Тукумане провозгласил независимость Объединенных провинций Ла-Платы, Provincias unidas de La Plata.
      Ла-Плату перевели с испанского на латинский (по-латыни серебро — «аргентум»), и, таким образом, в 1826 году появилось весьма красивое название всей страны: Аргентина. Ошибку Кабота узаконили, и все к этому привыкли.
      Иначе получилось с названием столицы. Хуан Гарай, второй ее основатель, подошел к этому с истинно испанской набожностью: «Ciudad de la Trinidad, puerto de Nuestra Se?ora Santa Mar?a de Buenos Aires», «Город Троицы, порт Нашей святой Девы Марии Хорошего Воздуха». Так окрестил ее Гарай, чтобы воздать должное покровительнице моряков, навсегда вписать в историю 29 мая, день святой троицы, день, когда его корабль причалил к американским берегам. Было это название невероятно святым и длинным. Поэтому сначала от него отпала «Троица», затем «Наша святая Дева Мария», и в конце концов остался «Хороший Воздух».
      Но для дельцов XX века и это показалось слишком длинным, и они свели его до телеграфного «Байрес».
      Estadounidenses (так креолы называют североамериканцев), которые ничего не смыслят в поэтической терминологии древнеиспанских мореплавателей, стремясь уберечь свои голосовые связки и сэкономить ленты пишущих машинок, шагнули дальше и сжали «Хороший Воздух» до двух букв «B.A.», читай «Би-Эй».
      Тем не менее языковеды продолжают ломать голову над тем, что осталось от названия, данного Гараем городу на Серебряной реке. Попутному ветру — так тоже можно перевести buenos aires — были благодарны за счастливое окончание плавания все моряки. Но так можно было назвать и сотни других городов, открытых случайно. И история склоняется к иному объяснению — к изречению мореплавателя, который, сойдя на берег, воскликнул:
      — Как хорош воздух в этой стране! — Qu? buenos aires tiene esta tierra!
      Быть может, над необозримыми равнинами вновь открытой земли повеял тогда осенний майский ветерок. Или же знойный воздух, дрожащий над пампой, напомнил мореплавателю, которому океан много недель подряд швырял в лицо соленые брызги, жаркое дыхание Андалузии. И тогда, набрав полную грудь этого хорошего воздуха, он схватился за топор, чтобы обтесать первые бревна для постройки города.
      Да, в Аргентине бывают хорошие дни, когда туман исчезает с водных просторов в Энтре-Риос. Тогда светлеют лица аргентинцев, и в глазах их можно прочесть облегчение, радость, солнечное сияние. Полуденное солнце на переполненных улицах не палит, не убивает. Шоферы такси перестают быть угрюмыми, с улыбкой распахивают дверцы своих машин и нежно произносят по-испански: «Qu? buen tiempo!»
      Сеньориты мельком осматривают свои прически в сверкающих стеклах витрин и идут дальше, плавно покачивая бедрами. Над Буэнос-Айресом — buen aire.
      Если же очутиться в этом городе в июльские дни, когда вращение Земли приговорило южное полушарие к зиме, тотчас же забудешь о палящей Африке, которая долгие месяцы была для нас родным домом. Аргентинская зима в десять раз хуже европейской. Стрелка влагомера намертво приклеивается к отметке «100». Над портом клубится белый туман, который время от времени превращается в холодную изморось. Мебель, стены, лестницы роняют пресные слезы, которые собираются в ручейки — и вот тебе на: на полу откуда ни возьмись лужи. Одежда в шкафу покрывается зеленой плесенью. В такое время дождь буквально проникает до мозга костей. Люди ругаются, спокойные в хорошую погоду шоферы такси становятся нервными, и в газетах можно прочесть о десятках аварий, о раненых и убитых. И все это лишь потому, что в Буэнос-Айресе дождь или туман.
      В Буэнос-Айресе едва ли споткнешься о камни тротуара. Даже о столь малые, как, например, в мозаике знаменитых тротуаров Праги. Откуда взяться граниту или, скажем, мрамору возле города, который вклинился в песчаные наносы Параны, Парагвая, Пилькомайо, Игуасу и Уругвая! Кое-где на главных авенидах встречается брусчатая мостовая, но и та до последнего камня привезена сюда из Швеции. Поэтому портеньо — как сами себя называют жители Буэнос-Айреса — принялись выделывать камни для мостовых из глины. Город поглощает их, словно ненасытный Молох. Они желтые, с неглубокими желобками. По ним хорошо ходить, пока светит солнце, а ноги обуты в туфли на кожаной подошве. Едва же начинается дождь, лучше отказаться от всего, что намеревался делать днем. Запирайся в четырех стенах или бери такси и переезжай на нем с одного места на другое, потому что тротуары превращаются в катки.
 

Жизнь в две смены

      — Посоветуйте, где нам поселиться?
      Пожалуй, это были наши первые слова, сказанные после встречи с горсткой новых друзей.
      — О-о, ребята, с этим будет не так-то просто! Пожимают плечами, бросают вопросительно-беспомощные взгляды.
      Так началась наша ночлежная одиссея, которая длилась ровно семь дней.
      — Попытаемся завтра, друзья, сегодня уже поздно, вы напрасно потеряете время, — провозгласил один из земляков, Виктор. И как бы для успокоения добавил: — Я бы пригласил вас к себе, но вы сами увидите, как мы живем. На двадцати квадратных метрах.
      Улицы Буэнос-Айреса опустели, лишь изредка за белой пеленой ночного тумана визжат на поворотах трамваи и грохочут тяжелые американские автобусы. Сторож в зоне порта даже не обращает на нас внимания: ведь контрабандные сигареты выносят с парохода в город, а не наоборот. «Буассевен» молчит в Дарсена-Норте, огни его светятся во мраке ночи так же, как и сутки назад, когда он стоял на краю воронки Ла-Платы. Там под стальными крышками люков еще отдыхает «татра», которой пока что не довелось вдохнуть бензинного перегара, тумана и пыли столицы. Сегодня мы еще имеем право переночевать на судне, которое привезло нас из другой части света.
      На следующую ночь мы уже крадемся через порт, словно контрабандисты. Таможенник нам ничего не сделает, его бдительность проснется лишь в том случае, если мы изменим направление в сторону Ретиро. Но право ночлега на судне кончилось. Бесполезной была беготня по двадцати гостиницам и пансионатам, начиная с захудалых портовых кварталов и кончая «хорошими» на Тукумане. Напрасная потеря времени.
      — Зайдите завтра, возможно…
      Огни палуб и рей отражаются в грязной воде, матросы на углевозах фальшиво насвистывают песенки, заглушая ими тоску по родине.
      Над городом и над морем еще лежит утренняя темнота, когда мы быстро одеваемся и осторожно пробираемся по коридорам, чтобы незаметно выбраться с судна. И вдруг новая, незнакомая панорама открывается нашим глазам: растерянно ищем сходни, которые вчера ночью упирались в причал «Р36» в Северном порту.
      — Не могли же нас ночью увезти на противоположную сторону, в Монтевидео? Ведь «Буассевен» должен был простоять на якоре целую неделю…
      — No, sir, — говорит спросонья китаец-юнга, — ночью нас перетянули с причала «Север» на причал «Е».
      При свете фонарика ищем на плане города, куда нас перетащили ночью. Путь автобусом, часть расстояния пешком, трамваем, вторым автобусом, шесть кварталов назад, снова трамваем — ив восемь мы там, где могли бы быть отдохнувшими, выспавшимися, в великолепном настроении, если бы…
      Третья ночь была точь-в-точь такой же, лишь диалоги в отелях были несколько иными.
      — Сожалеем, все переполнено, — произносили губы, в то время как карман удовлетворенно мурлыкал: «Слава богу, все переполнено».
      На четвертый день мы спали на ходу. Вероятно, это дало повод Виктору сказать нам:
      — Ну, ребята, хватит! Так дальше не пойдет. Завтра Nueve de julio — государственный праздник. Я постелю вам в кабинете адвоката, рядом с моей квартирой. Можете отоспаться, потому что завтра нерабочий день.
      Хорошее предложение, отчего же не принять! На кожаном диване можно спать, если он хотя бы полутора метров в длину. Если же у тебя голова на одном кресле, ноги на другом, а посредине пусто, то так можно выдержать от силы час, даже имея опыт ночевок на шоссе, на вершине пирамиды или на свежем вулканическом пепле. В конце концов расстилаем простыни на полу и на следующий день досыпаем на ходу.
      На пятый день нашего пребывания в Америке нам удалось найти комнату под крышей, в небольшой запущенной гостинице. Затхлая кладовая, из которой неохотно выгребли кучу хлама, так как знали, что мы будем здесь жить до тех пор, пока не подыщем человеческого жилья. А потом им придется таскать все это барахло обратно, даром. Одна скрипучая дверь без стекла выходит в темный коридор, другая куда-то в противоположную сторону, а о третьей мы пока что и не подозреваем. Слева железная койка на трех ножках, справа под лестницей — на четырех. Вопрос о том, поселиться здесь или нет, учитывая все «за» и «против», решил жребий.
      Моем руки в выложенной кафелем мойке для посуды, туфлей давим на стене двух клопов, вывертываем лампочку и вздыхаем с облегчением, предвкушая, что наконец-то отоспимся. Внизу гремит лифт. Чем выше он поднимается, тем сильнее грохот, который умолкает этажом ниже под нами. Из светового колодца, этого резонатора всего дома, вырывается темпераментная испанская перебранка, ругательства полыхают, как ожоги второй и третьей степени. После полуночи эта «беседа» несколько утихает, но вдруг раздается скрип задней двери, над головами мелькает чья-то фигура, с минуту в мойке плещется вода, незнакомец вытирает руки о нашу простыню и исчезает. Вслед за тем на наши головы начинает сыпаться штукатурка. На этот раз над нами скрипит деревянная лестница, хлопают двери, которые до сих пор оставались скрытыми.
      Назавтра мы узнаем от владельца гостиницы, что это был официант из ближайшего бара; в чулане, под самой крышей, спят в две смены. Если бы нам повезло, мы могли бы познакомиться и со вторым ночлежником, печатником, который уходит в ночную и возвращается незадолго до полудня.
      Как выглядит наш утренний туалет?
      Выбираем друг у друга штукатурку из волос, бреемся, глядя в осколок стекла, умываемся в мойке для посуды.
 

«Сейчас я это выкобрую…»

      — Один монштрудл с кремом!..
      — Медио кристал на третье!
      — Че, есть еще в эладере какая-нибудь ботежья?
      Мы сидим в прокуренном помещении и не хотим верить ни глазам, ни ушам. Слева вперемежку с ганацким диалектом и польским языком звучит баварское наречие. У нас за спиной, за противоположным столом, кто-то на жижковском жаргоне пытается описать своему аргентинскому соседу невзгоды переселенца, и ему вовсе не мешает то обстоятельство, что через его плечо шумно переговариваются два болгарина, которым пока что некуда сесть. Над столами, покрытыми засаленными скатертями, и над тесно сдвинутыми стульями струится аромат капусты, и во всем этом многоязычном гаме локтями пробивают себе дорогу два официанта, роняя капли пота прямо в дымящиеся тарелки. Шкубанки с маком, свиная ножка, которая едва умещается на тарелке, сосиски с горчицей, аргентинское пучеро, суп с лапшой, бухты с творогом, кесо кон дульсе.
      — Один чоп у тебя на четвертое!..
      За витриной с моравскими колбасками и копчеными окороками время от времени мелькает автобус, криожьё останавливаются в дверях, чтобы обменяться несколькими словами о погоде и торговле.
      — Пане Хосе, получите!
      — Моментито, сейчас я это выкобрую…
      Свернув с улицы Кордоба в самом ее начале, у порта Дике Куатро, на улицу 25 де Майо, мы вскоре увидели облупившуюся вывеску «JOSE TICHY». Долгота над «у» давно исчезла, тем не менее ни пан Тихий, имя, которого портеньо по-испански произносят «Тычи», ни его персонал не забыли чешского языка. В свою родную речь они подмешали ряд аргентинских слов, но зато научили своих аргентинских клиентов заказывать по-чешски пиво, кнедлики и бухты с маком.
      Пожалуй, нет в Буэнос-Айресе чеха, который бы не прошел через двери кабачка «У Тихих». Эмигранты всех времен заходят сюда потому, что не знают испанского. Старожилы — потому, что иногда им хочется вместо вечного аргентинского асадо, пучеро или чорисо съесть хороший кусок свинины с капустой или шкубанок.
      А остальные бывают здесь потому, что могут поговорить на своем языке. В их памяти еще сохранились картины родной деревни, так же как на стене кабачка Jos? Tichy сохранилось поблекшее изображение Градчан.
      — Как вам нравится такой чешский язык? — спросилнас после долгого молчания земляк, с которым мы забрелив это неофициальное общественное заведение.
      В мыслях пронеслись десятки и сотни лиц земляков от Касабланки до самого Кейптауна.
      В одном месте примешивали к родному языку французский. В другом месте английский. В Аргентине испанский.
      Влияние окружающей среды слишком сильно, а двадцать лет — большой срок.
      Поэтому, наконец, понимаешь, почему монштрудл с кремом заменил маковую ватрушку со сливками. Принимаешь к сведению, что «один чоп» обозначает «еще одно пиво», что «медио кристал» — это кружка пива «Кристал», что «эладера» — это холодильник, «ботежья» — бутылка. Только над «коброванием» мы долго ломали голову. Разве кобры имеют какую-нибудь связь с уплатой здесь, «У Тихих»?
      — Вот именно, «У Тихих», — засмеялся наш земляк. — Кобровать — это от испанского «cobrar», подсчитывать, получать деньги! Какие же кобры? Откуда им здесь взяться!
 

Двадцатикилометровая улица

      В путеводителях по столице аргентинцы утверждают, что авенида Нуэве-де-Хулио — самая широкая улица мира. Это правда, хотя они забывают добавить, что в ней всего двенадцать кварталов. У этой гигантской магистрали с бетонным обелиском на скрещении и Дагональ Норте и светской авениды Корриентес нет никаких предпосылок разрастись до потрясающих размеров бразильской авениды Варгас, пересекающей Рио-де-Жанейро. Этому препятствует сложный узел путей северного направления главного вокзала Перона в Ретиро и железная дорога, идущая от Пласа Конститусьон на юг.
      Зато у Буэнос-Айреса есть другое преимущество перед остальным миром, которое нелегко понять европейцам, чьи столицы были основаны за много веков до того, как Колумб открыл Америку. Это вовсе не значит, что Байрес строился по самым совершенным принципам градостроительства. Ведь Гарай и его последователи были овеянные бурями мореплаватели, а не архитекторы.
      Весьма любопытным оказалось бы интервью со смельчаком, отважившимся отправиться пешком с одного конца проспекта Ривадавиа на другой. Он с интересом осмотрел бы Кабильдо — старую ратушу, остановился бы взглянуть на смену караула у президентского дворца Каса Росада, а возле памятника Хуану Гараю получил бы представление о том. как причаливала к американскому берегу первая каравелла, Затем наш смельчак отправился бы в многочасовое путешествие на запад. Улица за улицей, толпы людей и лабиринт домов, мчащиеся впритирку друг к другу автомобили, набитые битком трамваи и автобусы, бешеный пульс города с четырехмиллионным населением. На Пласа дель Конгрессо он остановился бы у здания аргентинского парламента, задыхаясь от влажной тридцатиградусной жары, но тут же свалился бы на скамейку, увидев на плане города, что находится на перекрестке улицы Ривадавиа, у дома № 1400 и что до конца путешествия осталось ровно 10 тысяч домов,
      От тех, кто впервые приезжает в Буэнос-Айрес, нередко можно услышать: «Скажите, пожалуйста, как вы разбираетесь в этом бедламе?»
      Если походить по улицам Буэнос-Айреса дня два-три, то перестаешь считать этот город сумасшедшим домом. У Байреса, как и у многих других американских городов, имеется достойная похвалы особенность: его кварталы рассечены на правильные квадраты и прямоугольники и одеты в строгую униформу номеров. Когда-то мы хвалили Марокко за то, что там ориентируются по километрам. Господин Дювье живет на Рю-де-Пари, на километре 7, 60. На улицах Триполи нумеруется каждый вход, каждая дверь. В Найроби тщетно искать нумерацию. Там у каждого жителя свой почтовый ящик, и они обходятся без почтальонов. В Буэнос-Айресе улицы разрезаны на куадры, которые, впрочем, ничего общего не имеют с геометрией. Просто это аргентинская мера длины: каждая куадра — 130 метров.
      Если спросить у кондуктора, где находится улица Альсина, он на вопрос ответит вопросом:
      Quй altura? — На какой высоте? Эта альтура — гордиев узел запутанных проблем Байреса: транспортной, планировочной и строительной. Если известно, что магазин фирмы «(Кодак» находится на Альсине 951, можно дать голову на отсечение, что у всех домов в улицах, параллельных Альсине, на этой «высоте» одинаковые номера. В восточном направлении они уменьшаются, в западном — возрастают. Каждый квартал начинается с единицы или двойки и кончается числом 99 или 100, невзирая на то, что отдельные номера внутри самого квартала пропущены, так как некоторые дома оказались шире и с меньшим количеством входов. Город рассечен на две половины — северную и южную, и нумерация возрастает от центра к южной окраине точно так же, как и в одноименных улицах противоположного северного направления. Авенида Ривадавиа и есть тот хребет, который держит всю эту удивительную систему.
      Наш путешественник, добравшийся, наконец, за многие часы изнурительного похода до западного предместья города, увидел бы на домовых номерах цифры от 11 600 до 11700 и был бы весьма удивлен, что тут, на окраине, Ривадавиа раза в два шире, чем в начале, в центре города. Здесь к ней присоединилось инородное тело пятиколейной железной дороги, и через шестнадцать километров Ривадавиа сбегает от столичной жизни за городские ворота. Здесь кончается территория столицы и вступает в силу власть провинции Буэнос-Айрес.
      Над Ривадавиа по бетонированным лентам авениды Хенерал Пас, огромной подковой охватывающей город, мчатся тысячи автомобилей и мотоциклов. На эту современную окружную дорогу не смеет выезжать тихоходный транспорт. Здесь запрещены какие-либо остановки. Рядом, на станции Линьерс, каждые пять минут останавливается пригородный поезд, у которого одна конечная станция в подземелье на Пласа Онсе, вторая — среди вилл Морено. У вокзала, перед киоском со сластями и кока-колой, гаучо в широких бомбачас зажигает лампу, а мимо мчатся поезда, набитые тысячами людей, возвращающихся с работы. Над грудой глиняных горшков и тарелок возвышается лимонное дерево с желтеющими плодами, а его ствол служит рекламной тумбой для объявлений посреднической конторы. «Если вы хотите продать дом или парцеллу, посоветуйтесь со мной». Внизу стрелка, указывающая в сторону гаучо с керосиновой лампой. Портеньо любят покупать и продавать. Надо пользоваться любым удобным случаем, чтобы делать деньги.
      Да, Буэнос-Айрес держит мировой рекорд. Его установила не ширина авениды Нуэве-де-Хулио, а длина Ривадавиа, двадцатикилометрового позвоночника города.
 

Los colectiveros

      Транспортная проблема в наши дни — больное место любого крупного города. Растет число жителей, все больше и больше появляется автомобилей, люди не хотят тратить драгоценное время на дальние переезды к месту работы или отдыха. Это одна из причин, объясняющая, почему из центра Буэнос-Айреса изгоняются медленные и неуклюжие трамваи. Они горделиво красуются на картинах времен 1892 года, когда первое появление их привлекло внимание и местных щеголей и бородатых гаучо на конях. А сегодня?
      Кому нужен этот гремучий хлам, если под землею мчатся элегантные салон-вагоны метрополитена, а над землей грохочут американские автобусы с моторами в двести лошадиных сил! Долой трамвай!
      За него взялись основательно. На каждом шагу встречаются группы рабочих, разбирающих деревянные шашки торцовой мостовой и освобождающих изношенные трамвайные рельсы. Одновременно с обеих сторон рельсов исчезают и глубокие канавы, которые за десятки лет проездили в деревянной мостовой шоферы такси, сберегая покрышки, автомобили и собственные нервы. Все, что остается после разборки, заливают асфальтом, и с трамваем покончено.
      А между тем в Байресе насчитывается еще 99 трамвайных маршрутов. Желтоватые старомодные колымаги без прицепов, как угасающие воспоминания о прошлом веке, бродят по предместьям. Их свидетельства о рождении еще и сегодня можно прочесть на табличке перед вагоновожатым: «AEG Berlin».
      Американских пришельцев с ревущими сзади моторами портеньо называют омнибусами, строго отделяя их от микроомнибусов, таких же ветеранов, как и трамвай, и колективо, значимость которых подчеркивается трехзначными номерами маршрутов.
      Действительно, есть что-то романтичное в этих колективо. Они совершенно не имеют ничего общего с настоящими коллективами, союзами или вообще с группами людей. Называются же они так только потому, что сажают пассажиров по пути. Водители их пользуются безграничным авторитетом. Если водитель вывешивает табличку со словом «completo», никому из стоящих на остановке и в голову не придет ломиться в автобус. Выйдет один пассажир, и шофер, как диктатор, распорядится: «uno solo» — «только один!» — и автобус трогается. Очередь, укоротившаяся на одного человека, подвигается на шаг и продолжает спокойно листать свои «Ла Пренса» или «Ла Насьои».

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30