Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Лига людей - Час Предназначения

ModernLib.Net / Научная фантастика / Гарднер Джеймс Алан / Час Предназначения - Чтение (стр. 5)
Автор: Гарднер Джеймс Алан
Жанр: Научная фантастика
Серия: Лига людей

 

 


Дверь зала Совета распахнулась, и послышался громкий смех. Каппи посмотрела на меня так, что у меня не оставалось никаких сомнений в том, что она думает о людях, которые смеются после того, как получили взятку от нейта.

Три секунды спустя с важным видом вышли Теггери и Рашид; мэр обнимал Рашида за плечи, почти так же, как до этого Рашид обнимал Стек.

– Если ты действительно хочешь сохранить свою личность в тайне, лорд Рашид, – говорил Теггери, – лучше всего будет…

Увидев меня и Каппи, сидевших на ступенях, мэр замолчал.

– Мы умеем хранить тайны, – холодно заметила Каппи.

– Прекрасно, – улыбнулся Рашид. – Мы с Советом пришли к некоторому соглашению, и для всех будет лучше, если…

– Лучше для блага поселка, – самодовольно добавил Теггери.

– Да, – продолжал Рашид, – будет лучше для всех, если мы не станем распространять слухи о нейт и прочих проблемах.

– Тогда почему бы тебе просто не уйти и не забрать Стек с собой? – спросила Каппи.

– Я уйду завтра, после того как увижу Господина Ворона и Госпожу Чайку, – ответил Рашид. – Пока же мы можем изменить внешность Стек – во всяком случае, скрыть ее истинную природу – с тем чтобы не оскорбить чувства остальных жителей поселка. Я хочу, чтобы вы поклялись, что не расскажете никому о том, что произошло здесь сегодня ночью, пока я не уйду.

– Вам придется поклясться на Руке Патриарха, – велел мэр.

Каппи поднялась на ноги.

– С чего бы это?

– Каппи! – потрясенно выговорил я. Никто никогда не разговаривал с главой поселка подобным тоном.

Но Каппи лишь мрачно посмотрела на меня и снова повернулась к Рашиду и Теггери.

– Я всего лишь глупая женщина, – четко произнесла она, – но вы, похоже, сумеете меня развеселить.

У мэра отвалилась челюсть. Он уставился на нее, потом отпустил Рашида и повернулся к открытой двери, где среди старейшин стояла Лита. Та робко шагнула вперед, опустила глаза и пробормотала, глядя в землю:

– Я предложила Каппи стать следующей Смеющейся жрицей.

– Мне кажется, – громко сказала Каппи, – что если у Совета есть серьезные причины для того, чтобы позволить чужакам наблюдать за Днем Предназначения – главным событием в жизни каждого из нас, тем более что оно отличает тоберов от всех прочих жителей Земли, – то нет никакой необходимости держать это в тайне от остальных. Ведь все и так наверняка согласятся: «Да, нет ничего плохого в том, чтобы позволить нейт общаться с нашими детьми. Нет ничего плохого в том, что вы пригласили сюда ученого».

– Рашид – не просто ученый, – вздохнула Лита. – Он более чем ученый. Король всех ученых Земли. Он – Мудрец Лучезарных.

Глава 7

КЛЯТВА ДЛЯ СЛУЖИТЕЛЯ ПАТРИАРХА

Услышанная от Литы новость меня ошеломила. Насколько мне было известно, ни один из Лучезарных не бывал в пределах ста километров от Тобер-Коува. В каждом поколении их было слишком мало для того, чтобы посетить каждое поселение на Земле. К тому же у Лучезарных хватало занятий и без того, чтобы интересоваться мирными поселками, поскольку их жизнь была посвящена прекращению войн и сражениям с демонами в наиболее диких местах планеты. В промежутках между битвами имелись и другие важные дела – изготовление лекарств, организация снабжения продовольствием в голодные времена, давление на чересчур обнаглевших провинциальных губернаторов во имя блага их же народа.

В Тобер-Коуве никогда не возникало проблем, которые требовали бы вмешательства Лучезарного. Так что я никак не мог понять, что могло привлечь внимание одного из них. И старейшины встретили Рашида с распростертыми объятиями… Все рассказы о Лучезарных сводились к одному: в конечном счете они всегда добиваются своего, так что с тем же успехом можно сразу уступить их желаниям.

Я был не единственным, кому было не по душе присутствие Лучезарного среди нас. Решительное выражение исчезло с лица Каппи, и она резко отвернулась, уставившись в темноту. Впрочем, любой бы упал духом после того, как произнес свою первую проповедь в качестве Смеющейся жрицы, а затем все затмило появление Лучезарного. Хотя… Каппи вполне могла преднамеренно поставить меня в одну из тех идиотских ситуаций, которые ненавидит любой мужчина. Может, она полагала, что я подойду со словами утешения?

Нет, лучше оставить ее в покое, пока она не придет в себя после столь серьезного разочарования. Если при попытке утешить Каппи бы меня оттолкнула, я бы опозорился перед лицом весьма важных персон.

– Ладно, – сказал я, делая вид, будто не замечаю мрачной физиономии своей подруги, – мы поклянемся, что никому не расскажем о том, что произошло сегодня ночью… по крайней мере до тех пор, пока лорд Рашид не покинет поселок.

– Тогда давайте заканчивать, – зевнул один из старейшин, торговец зерном Вайгон. – Спать охота.

Вокруг послышались смешки. Все говорили, будто Вайгон спит по двадцать два часа в сутки. Невозможно было зайти к нему на склад без того, чтобы не увидеть его громко храпящим на мешках с пшеницей и кукурузой. Кто-то – вероятнее всего, его жена Вин – распространил слух о том, что то, на чем поспал Вайгон, обладает особыми свойствами. Люди приносили ему в качестве подушки самые невероятные вещи – мешки с картошкой, хмельную лозу, даже связки яблоневых черенков – в надежде, что ночь, проведенная под головой торговца, сделает их более плодоносными. Обычный человек вряд ли получит удовольствие от сна на яблоневых ветках, но Вайгон был мастером своего дела.

Старейшины позади толпы о чем-то зашептались, затем расступились, пропуская вперед старого Хакура, служителя Патриарха. Он был почти слеп и страдал от артрита, но, словно гремучая змея, до сих пор плевался ядом в сторону малейших нарушений Патриаршего закона. Мне было интересно, что думает Хакур по поводу того, чтобы позволить нейт вернуться в поселок, – но авторитет Патриарха поддерживался непосредственно Верховным Лучезарным, так что вряд ли хоть кто-то из служителей Патриарха осмелился бы возражать Лучезарному.

Хакур держал в руках золотую шкатулку величиной с новорожденного младенца, потускневшую и покрытую множеством царапин. Впрочем, будь она даже в идеальном состоянии, смотреть особо было не на что. Позолота – не настоящая, скорее всего бронзовая имитация, покрывающая едва различимые рельефные изображения мужчин и женщин в складчатых платьях. Даже ящики для цветов у некоторых хозяек выглядели лучше – но в этой шкатулке хранилось величайшее сокровище Тобер-Коува. Когда служитель открыл крышку, даже Рашид наклонился, чтобы лучше разглядеть то, что лежало внутри.

Это была человеческая рука, принадлежавшая самому Патриарху, пропитанная солью и зельями, не дававшими ей рассыпаться в прах в течение ста пятидесяти лет после смерти ее владельца. В детстве мы с Каппи сочиняли истории про эту руку – будто она вылезает по ночам из шкатулки и душит тех, кто плохо отзывается о Патриархе, или о том, что настоящая рука давно сгнила и служители Патриарха заменяют ее отрезанными у воров или нейтов. Я мог бы перечислить десятки подобных сказок, но вам наверняка и без того известно, о чем перешептываются дети пасмурными вечерами, когда вдали слышатся раскаты грома.

Рука играла центральную роль в жизни тоберов. Вступающие в брак должны были поцеловать ее, чтобы скрепить свои узы; ее прикладывали к груди новорожденных в знак благословения, аналогично поступали и в отношении покойников во время похорон. Рука должна была в определенном смысле сыграть свою роль и во время празднества Предназначения – когда появится Госпожа Чайка, чтобы забрать Каппи и меня в Гнездовье, каждый из нас должен был держать куриную лапку, символизирующую руку Патриарха и его самого.

Хакур подвинул мне шкатулку. Я коснулся руки кончиками пальцев – кожа напоминала бумагу. Мой приемный отец всегда говорил, что содрогается при виде того, как тоберы дотрагиваются до этого «грязного обрубка». Он беспокоился, что мы можем подхватить какую-нибудь заразу, хотя я сомневался, что кто-то может заболеть от соприкосновения с Патриархом – полной противоположностью Господина Недуга.

– Клянись, – прошипел Хакур.

Он всегда шипел и редко произносил больше трех слов за один раз. Некоторые утверждали, будто у него в горле опухоль; другие – что он специально так говорит, чтобы было страшнее.

Я пожал плечами, давая понять, что мне вовсе не страшно.

– Клянусь, что сохраню в тайне, кем являются лорд Рашид и Стек, пока они не покинут поселок. Достаточно?

– Вполне, – кивнул Рашид.

– Девушка тоже должна поклясться, – еще пронзительнее прошипел Хакур.

– Ты действительно хочешь, чтобы Смеющаяся жрица коснулась твоей драгоценности? – спросила Каппи. – Ты не боишься, что я могу осквернить руку, скажем, здравым смыслом?

– О боги, – пробормотал я себе под нос.

Кто-то из старейшин выругался, некоторые посмотрели на меня так, будто я нес ответственность за ее слова. Пытаясь сохранить внешнее безразличие, я сказал тоном здравомыслящего человека:

– Не слишком ли далеко ты зашла? Ты всерьез считаешь себя жрицей?

Что ж, мне следовало быть готовым к тому, что она не прислушается к голосу разума. Более того, оказалось, что Каппи готова выцарапать мне глаза и наверняка бы так и сделала, если бы Стек не шагнула вперед, преградив ей путь. Я хотел сказать нейт, что могу позаботиться о себе и сам, но решил оставить это на потом.

К нам поспешила Лита, жрица остановилась перед мэром, Хакуром и Каппи.

– Спокойно, спокойно, – сказала она. – Спокойно! Действительно, жрица не клянется на руке. Если необходимо, она клянется на камне или дереве, в общем, на чем-нибудь настоящем. Что вовсе не означает, будто рука не настоящая. В любом случае это не иллюзия. Но суть в том, Каппи, что ты ведь пока еще не жрица, верно? Чтобы стать жрицей, ты должна быть женщиной, а ты еще не являешься в полной мере женщиной, пока не наступит твой День Предназначения. Люди порой передумывают в последний момент, ты сама это прекрасно знаешь. Они обещают, что выберут женское Предназначение, а потом… – Лита бросила взгляд на Стек, – в последний момент меняют свое решение, – закончила она. – Так что я вовсе не отвергаю тебя, Каппи, я действительно хочу, чтобы ты стала моей преемницей, но заявлять о своих правах уже сейчас – несколько рановато, тебе не кажется?

Каждый раз, когда Лита произносила свою очередную проповедь, ее речь вызывала любые чувства, кроме гнева. На эту женщину невозможно было сердиться. Да, это могло раздражать – особенно если тебя ждали неотложные дела. Но даже пыл Каппи, только что, казалось, готовой раскалиться добела, угас, и она лишь пробормотала, потупив взгляд:

– Ладно. Давайте заканчивать.

– Клянись! – прошипел Хакур и подсунул ей мумифицированную руку.

Каппи потянулась к ней, но в это время Стек, наклонившись, подобрала небольшой камень и вложила ей в другую ладонь.

– Нигде не сказано, что ты не можешь держать камень, дотрагиваясь до руки, – сказала она. – Кто знает, на чем ты на самом деле клянешься?

Хакур скривился; однако Рашид хлопнул Стек по спине.

– Отличный компромисс!

Каппи улыбнулась. Касаясь руки и сжимая камень, она произнесла ту же клятву, что и я.

– Прекрасно, – сказал мэр Теггери, отступив на шаг от разгневанного Хакура. – А теперь – не пойти ли нам всем спать? Вряд ли кому-то хочется заснуть посреди завтрашнего празднества. – Он одарил нас своей покровительственной улыбкой.

– Нам с Фуллином нужно вернуться на болото? – уточнила Каппи.

Хорошо, что она задала этот вопрос, – мне не хотелось навлекать на себя гнев Хакура.

Старик ответил не сразу. Когда ярость его доходила до предела, он не набрасывался на жертву немедленно, а чуть выжидал, после чего хладнокровно с ней расправлялся.

– Думаешь, ритуал уединения тебя не касается? – прошипел он, обращаясь к Каппи. – Что ты выше этого?

– Я думаю, это бессмысленно, – ответила она, ничем не показывая страха. – Уток мы все равно не поймаем – Стек уничтожила наши сетки. И я уверена – вряд ли ты хочешь, чтобы мы ставили новые, ты же сам настаивал, чтобы мы использовали специально изготовленные ловушки, прошедшие ритуал очищения в течение трех месяцев. А без них на болоте нам делать нечего; но если мы останемся в поселке, то, по крайней мере, поможем печь пироги.

Хакур снова помедлил – не затем, чтобы обдумать ответ, но явно намереваясь заранее запугать собеседника.

– Цель уединения, – прошипел он, – не в том, чтобы ловить уток. Оно предназначено для размышлений. Для размышлений о том, в каком качестве вы сможете лучше послужить Патриарху – как мужчина или как женщина. Но если вы выбрали путь, ведущий в преисподнюю… – Старик пренебрежительно махнул рукой. – То, что будет с вами дальше, меня не интересует.

– Прекрасно, – столь же пренебрежительно ответила Каппи. Она посмотрела на меня, а потом сказала: – Я возвращаюсь в нашу хижину.

Речь шла о небольшом домике, где мы и наши дети жили весь последний год; но хочет ли она, чтобы я пошел с ней, или предупреждает, что мне следует держаться подальше? Явно не собираясь больше ничего объяснять, Каппи подобрала лежавшее у ее ног копье (мое копье!) и скрылась в ночи.

Лита улыбнулась стоявшим вокруг старейшинам, присела в реверансе перед Лучезарным и поспешила следом за Каппи. Я предположил, что она собирается поучить ее некоторым премудростям, необходимым жрице нашего поселка.


Толпа на лестнице разошлась. Старейшины отправились по домам, ушел, ковыляя, и Хакур, цепляясь за локоть Вайгона и пытаясь выглядеть все таким же грозным. Мэр Теггери обнял лорда Рашида за плечи и повел его в сторону своего дома, позади них семенила Стек. Боннаккут и остальные воины направились в другую сторону, споря о том, удастся ли Кайоми, Стэллору и Минцу хоть раз выстрелить из «беретты».

Я некоторое время глядел им вслед. Потом, глубоко вздохнув, пошел обратно на болото – продолжать свое уединение. Каппи могла пренебречь традициями Патриарха, но мне подобное упрямство казалось глупым. Кроме того, моя скрипка до сих пор лежала спрятанной внутри полого бревна, и я не был уверен в том, что инструменту ничто не угрожает.

Вот только… Сейчас, когда мои мысли больше не были заняты Каппи и нейт, я не мог не ощутить распространявшиеся вокруг аппетитные запахи, было ли это лишь игрой воображения, или я действительно чувствовал аромат свежеиспеченного хлеба, жареной свинины, земляничного киселя – словом, всего того, что готовили этой ночью женщины для завтрашнего празднества. Голода я пока не испытывал, но в животе могло начать урчать в любую секунду. Если сразу отправиться на болото, не взяв с собой еды, вряд ли найдутся силы сосредоточиться на священнодействии, которое мне предстояло…

Пойти к себе домой? Но там была Каппи и с ней, вероятнее всего, Лита. Они проведут за беседой всю ночь – Лита в своем увешанном стручками наряде и Каппи в мужской рубашке, возможно, с расстегнутыми несколькими верхними пуговицами. В такую жаркую ночь в обществе жрицы ей незачем беспокоиться о том, что случайно может обнажиться ее грудь…

Еда. Мне нужна еда.

И я направился к приемному отцу.


Во времена Древних этот дом, вероятно, выглядел впечатляюще – два этажа и подвал, достаточно просторные для того, чтобы в него могла набиться половина населения нашего поселка. За последние четыреста лет он много раз перестраивался, потеряв большую часть верхнего этажа, стены укрепили или возвели заново, гостиную превратили в дровяной склад. Оставшиеся стройматериалы до сих пор лежали на заднем дворе, поверх этой груды скопилась грязь, но до сих пор можно было различить кусок кровли или металлического желоба. В свое время я откопал там немало добра, стараясь не обращать внимания на крики приемного отца: «Оставь в покое эту дрянь!»

В отличие от других домов в поселке, здесь на кухне не горел свет – никто не готовил блюда для завтрашнего пиршества, никто не вышивал последних стежков на детских нарядах. Мой приемный отец, Зефрам О'Рон, предоставил это остальным – отчасти потому, что не относился к уроженцам поселка, а отчасти потому, что мог заплатить за любую работу другим. Оба этих факта практически полностью характеризовали Зефрама: он был чужим в Тобер-Коуве и он был богат. Свое состояние он нажил, когда торговал в Фелиссе всем подряд, от мыла до корицы. Иногда он заявлял, будто принадлежит к числу самых богатых людей в провинции, а иногда – с угрюмым видом, – что всего лишь обычная мелкая сошка, каких много. Никто в поселке не знал настолько хорошо Южные земли, чтобы опровергнуть или подтвердить его слова. Так или иначе, денег у него было намного больше, чем у любого из местных. Это, впрочем, не означало, что он ставил себя в чем-то выше остальных. Многим своим удачам в делах Зефрам был обязан своей общительностью. Он умел очаровывать людей, не будучи обаятельным сам, – вы понимаете, что я имею в виду, причем не отличался чрезмерным многословием и не пытался показаться тем, кем не являлся на самом деле. Я часто наблюдал, как он беседовал с жителями поселка, покупая рыбу или нанимая кого-нибудь помочь отремонтировать дом. Каким-то образом ему удавалось быть на дружеской ноге со всеми, и после разговора с ним люди всегда уходили с улыбкой. Я много раз пытался ему подражать, особенно стараясь найти общий язык с Каппи, – но, видимо, она была более своенравной, чем те, с кем приходилось иметь дело Зефраму, поскольку мне так и не удалось преодолеть ее упрямство.

Зефрам О'Рон появился в поселке почти двадцать лет назад, вскоре после того как на Юге умерла его жена Анна. «Она заболела», – единственное, что он говорил по этому поводу, и, смею вас уверить, никто так больше ничего и не узнал. Каковы бы ни были обстоятельства смерти Анны, Зефрам сам превратился в живой труп. Он продал свое дело, покинул Фелисс и бесцельно бродяжничал, что-то неразборчиво бормоча, пока не оказался в Тобер-Коуве. «Я пришел посмотреть листья», – бормотал он. Действительно, краски осени привлекают к нашим берегам десятки лодок с туристами. Зефрам задержался у нас – может быть, потому, что падающие листья отвечали его тогдашнему настроению, или у него просто не оставалось больше сил, чтобы идти куда-то еще. Потом наступила неожиданно снежная зима, дороги занесло снегом, а когда вновь пришла весна, он уже достаточно ожил для того, чтобы придумать оправдание, почему ему не хочется уходить. Лучшим оправданием для него стал я. Он усыновил меня в середине того лета, а потом уже просто не мог уйти. Возможно, он был знаком с моей матерью и чувствовал себя чем-то ей обязанным. Может быть, младенец дал ему новый стимул к жизни; не исключаю, что он просто хотел остаться в Тобер-Коуве и воспользовался усыновлением, чтобы окончательно вписаться в местное сообщество. Не знаю в точности, зачем я был нужен Зефраму, а сама мысль о том, чтобы спросить его об этом, пугала меня, поскольку я не мог представить ни одного ответа, который не поверг бы меня в замешательство.


Дверь кухни была не заперта. Я счел, что мне повезло – даже спустя многие годы Зефрам по городской привычке часто поворачивал ключ в замке, прежде чем лечь спать. Еще в детстве я не раз говорил ему: «Это Тобер-Коув, здесь можно не опасаться воров». И тем не менее он все равно запирался на ночь.

Лет в пятнадцать; мне неожиданно пришла в голову мысль, что, возможно, его жена умерла вовсе не от болезни. Там, на Юге, богатые люди нередко становились жертвами преступлений.

Оказавшись в кладовой, я отрезал себе по куску хлеба и сыра. Зефрам предпочитал острый и выдержанный сыр, так как обожал задавать работу своим зубам, жуя твердый чеддер. Хлеб тоже был жестким, с добавкой ячменной муки. Я немного поел, утолив первый голод, затем сунул остатки еды в карман.

Почувствовав себя намного лучше, я направился к двери, когда до моего слуха из соседней комнаты донесся булькающий звук. Улыбнувшись, я прошел на цыпочках через темную кухню в боковой кабинет, воздух в котором был насыщен запахом книг – кожи и пыли, а еще пахло более дорогим и знакомым для меня – пеленками моего полуторагодовалого сына Ваггерта.

Колыбель с малышом стояла возле дальней двери, за которой находилась спальня хозяина дома. Я снова улыбнулся. Так как мы с Каппи были обязаны провести ночь на болоте, Зефрам добровольно вызвался посидеть со своим «внуком», и, хотя мой приемный отец усыновил меня, когда я был моложе Ваггерта, он вел себя так, словно ему прежде никогда не приходилось иметь дела с маленькими детьми. Где поставить колыбель? Если прямо в спальне – храп Зефрама может не дать бедному малышу заснуть; но если колыбель будет слишком далеко, может случиться, что дед так и не услышит отчаянного плача. Я представил себе, как Зефрам передвигает колыбель туда-сюда, бегая по комнате и проверяя, как доносится до нее и от нее звук, – подобным деталям он всегда придавал очень большое значение.

Уходя из дома, я опасался, что мой отец вообще не будет спать этой ночью, – но, видимо, беспокойство и усталость окончательно его измотали, поскольку сейчас до меня доносился его мирный храп.

Я осторожно поднял Ваггерта, взял чистую пеленку из стопки рядом с колыбелью и тихо вышел на кухню. После многих месяцев ухода за младенцем мне не нужен был даже свет, поэтому я в темноте уложил его на кухонный стол и перепеленал, все это время тихо шепча: «Тихо, тихо, мама рядом». И только прижав его к груди, я понял, что грудей-то у меня и нет.


Физически я оставалась мужчиной; у меня было все то же тело, которым я обладала с прошлого лета. Но внутренне – моя мужская душа покинула его, незаметно передав власть женской.

Если вы не тобер, все это довольно сложно объяснить и понять.

Патриарх учил, что все души обладают полом: у мужчин мужские души, у женщин женские. Исключение – новорожденный ребенок, обладающий двумя душами, мальчика и девочки, в одном теле, из которых каждые несколько минут проявляется то одна, то другая. Впрочем, в этом возрасте особых различий не заметно.

В первый раз, когда ребенок отправляется в Гнездовье, Господин Ворон и Госпожа Чайка осторожно забирают у него одну из душ, оставляя лишь мужскую в теле мальчика или женскую в теле девочки. С этих пор боги забирают одну душу и заменяют ее на другую каждое лето, меняя пол тела. Тела мальчиков получают души мальчиков, тела девочек – души девочек. Именно таким образом боги обеспечивают то, что мысли и поведение смертных соответствуют предопределенным склонностям того пола, к которому они в данный момент принадлежат. По крайней мере, так проповедовал Патриарх сто пятьдесят лет назад. С тех пор не один его служитель вынужден был признать, что это далеко не так.

В случае крайней необходимости боги могли позволить душе противоположного пола покинуть Гнездовье и временно вселиться в тело. Подобное произошло со мной, когда меня ударила ножом та женщина, – моя мужская душа пришла на помощь женской, и я победила в драке. К несчастью, моя мужская душа покинула меня не сразу, что привело к попыткам заигрывать с женщиной-врачом, не принесшим, впрочем, никому вреда. В любом случае, это отнюдь не было каким-либо извращением. Но с тех пор каждый раз, когда я пребывала в теле женщины, меня озадачивали некоторые вопросы, которые моя мужская половинка считала жизненно важными.

Не поймите меня неправильно – случаи, когда моя женская душа брала верх над мужской или наоборот, не были слишком частыми. Точнее говоря, сейчас был всего лишь третий случай в моей жизни. И всем было хорошо известно, что подобное никогда не случалось после Предназначения, – лишь с молодыми людьми, еще не выбравшими постоянный пол. Тем не менее почти каждый тобер испытал внезапную перемену пола по крайней мере раз в жизни, что бы ни говорил Патриарх; и теперь, когда я ощущала себя женщиной, я вновь без особого труда признала, что слова Патриарха далеко не всегда соответствуют истине.

(Мужчины и женщины порой спорят – был ли Патриарх святым пророком, посланным нам богами, или же всего лишь злобным старым болтуном, которому следовало бы сдохнуть от триппера.)

Хакур учил нас, что временную смену пола, ниспосланную богами, не следует путать с одержимостью дьяволом. Дьяволы могут заставить женщину думать, будто она мужчина (и иногда наоборот), но одно дело – открыться, можно сказать, собственному брату или сестре, другое – позволить вторгнуться в собственное тело врагу. Наш служитель Патриарха коротко сформулировал это так: боги поступают во благо людям, дьяволы же – исключительно во вред. Если кто-то ведет себя словно представитель противоположного пола и при этом нарушает покой других – значит, в этом явно замешаны происки преисподней.

Так же, как нарушала мой покой мужская одежда Каппи. По крайней мере, об этом я хорошо помнила.

И в то же время, прижимая к груди своего сына в темноте дома Зефрама, я не могла понять, почему одежда Каппи вообще произвела на меня впечатление. Ведь это была всего лишь одежда… а она была всего лишь Каппи, моим самым давним и самым дорогим другом, вовсе не одержимым дьяволом.

Неужели ей нельзя было доверять?

Я улыбнулась. Будучи женщиной, я все так же любила Каппи – у меня не вызывала негодования ее настойчивость, ее постоянное желание поговорить о том, что будет с нами. Собственно, слова «негодование» и «настойчивость» вдруг показались мне чуждыми, словно оставшимися от кого-то другого. Напряженность, возникшая в отношениях между Каппи и моей мужской половиной, молчание, избегание друг друга, отговорки и ложь… Я до сих пор все это помнила, но воспоминания казались мне лишь услышанными от кого-то рассказами или мыслями, прочитанными в книге Древних.

Прошедший год оставил свой след у меня в мозгу, но не в душе. Будучи женщиной, я вовсе не злилась на Каппи и не боялась нашего совместного будущего.

Я любила его.

Ее.

Нет, его. Я любила его. Можно сказать, ее я едва знала.

В обладании двумя душами есть нечто странное. Мое сознание представляло собой одну длинную, непрерывную нить, тянувшуюся с самых ранних моих дней, и при этом не подлежало никакому сомнению, что я – это всегда я, Фуллин. Просто при этом, можно сказать, одни части нити были окрашены в розовый цвет, а другие – в голубой.

Когда я была женщиной, то чувствовала себя по-другому, думала тоже иначе, редко ощущала эмоциональное воздействие событий, которые происходили со мной – мужчиной, например, его навязчивый страх перед каймановыми черепахами. Когда я был шестилетним мальчиком, я сидел на пристани с другими ребятишками, свесив ноги, и одну девочку рядом со мной укусила черепаха, отхватив ей два пальца на ноге. Девочка закричала, потекла кровь…

И я-мужчина, и я-женщина помнили этот эпизод. Но когда я был мужчиной, воспоминание – очень живое и яркое – всплывало у меня в мозгу немедленно. Когда же я была женщиной, оно казалось мне чем-то вроде сновидения – достаточно значительное для того, чтобы опасаться черепах, но не настолько путающее, каким воспринимала его моя вторая половинка.

Я рассказывала все это год назад симпатичному плотнику Йоскару, который хотел быть уверен в том, что перед ним действительно женщина. Лучшим примером, который я тогда нашла для объяснения, оказался такой. Предположим, родились близнецы, мальчик и девочка; и предположим, что каждый день один из близнецов выходит на улицу, а второй остается в постели. В первый день выходит девочка, во второй – мальчик, и так далее. В конце дня близнец, побывавший вне дома, рассказывает второму обо всем, что случилось за день, – обо всем новом, о чем удалось узнать, о каждом испытанном чувстве, обо всех своих встречах, видениях, мечтах. Таким образом, оба близнеца знают одно и то же и имеют одинаковые воспоминания и опыт, но опыт этот имеет разный вес. Половина жизни каждого из них реальна, а вторая – лишь описана в услышанных в конце дня рассказах.

Вряд ли кого-то удивит, что когда дети вырастут, их мировоззрение будет разным, появятся и другие различия. Со временем девочка начнет искать знаки внимания у мальчиков, точно так же, как мальчик начнет интересоваться девочками. (По крайней мере, именно так происходит с большинством мальчиков и девочек.) Твоя мальчишеская половинка лишь слышала о вышивании крестом, в то время как твои девичьи руки реально этим занимались, – точно так же, как девичья половинка лишь наблюдала за тренировками копьеметателей, но у мальчишеской действительно болят от усталости мышцы по утрам. Воспоминания общие, но опыт – разный. Так что едва одна из моих душ взяла верх над другой, мир незаметно изменился. И несмотря на то что я продолжала находиться в своем мужском теле и так же ощущала пенис в своих штанах, все еще мокрых после Кипарисового ручья, со всей определенностью пришло осознание своей женской сути. Я ощущала собственные несуществующие груди, словно невесомые призраки.

Я могла сжимать мускулы влагалища, которыми мое тело не обладало.

У меня даже имелось чувство юмора, которым мое я-мужчина тоже не обладало.

И все перечисленное было совершенно естественным – точно так же, как прежде одеваться в мужскую одежду и драться по-мужски. И теперь слова Патриарха о раздельных мужской и женской душах воспринимались мною, женщиной, как некая догма, которая может исходить только от мужчины.

Жрица в свое время объясняла это намного лучше, на одном из занятий «только для девочек». «Да, – говорила Лита, – у вас есть две души, мужская и женская. И обе они получают разное воспитание, верно? Вы, девочки, проживаете свои женские годы в полной мере, но опыт вашей мужской жизни остается лишь в ваших воспоминаниях. Естественно, что обе ваши половинки видят мир по-разному – у вас ведь были разные жизни. И дело не в том, что одна умеет готовить, а другая – стрелять из лука. Вы, девочки, можете быть целой вселенной, так же как может быть целой вселенной и ваша братская душа. Вы не можете не быть разными людьми – но вместе с тем вы можете быть и единым целым».


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19