Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Ведомство страха

ModernLib.Net / Шпионские детективы / Грин Грэм / Ведомство страха - Чтение (стр. 5)
Автор: Грин Грэм
Жанры: Шпионские детективы,
Политические детективы

 

 


45. Роу наудачу открыл женский молитвенник, — все его внимание было обращено на дверь напротив. Молитвенник был разукрашен уродливыми цветными буквицами; как ни странно, это была единственная вещь, напоминавшая в этой старинной тихой комнате о войне. Открыв его наудачу, вы читали молитву об избавлении от гибели, от злых племён и народов, от несправедливости, коварства, от врага, рычащего, аки лев… Слова эти торчали из страниц, украшенных цветным бордюром, как пушечные жерла из клумбы.

«Не дай человеку употребить силу во зло!» — прочёл он, и слова этой молитвы прозвучали в его ушах, как музыка. Ибо во всем мире, за стенами этой комнаты, человек воистину употреблял свою силу во зло, он и сам употребил свою силу во зло. Этим занимались не только дурные люди. Отвага разрушала соборы, стойкость обрекала на голод города, жалость убивала… Наши добродетели часто хватают нас за горло и предают. Может быть, и тот, кто убил Коста, дал на миг волю своей доброте, а Реннит, предавая своего клиента, впервые в жизни вёл себя как примерный гражданин, — трудно было не узнать полицейского в том человеке, который, спрятавшись за развёрнутый лист газеты, занял наблюдательный пост как раз напротив аукциона.

Он читал «Дейли миррор». Из-за его спины Роу была видна карикатура чуть ли не на всю полосу. Мистер Реннит выглянул украдкой в окно и тотчас скрылся. Часы на аукционе показывали без пяти десять. Медленно тянулся серенький денёк, пропылённый ночной бомбёжкой и пропитанный запахом сырой штукатурки. Сознание, что его покинул даже мистер Реннит, заставило Роу ещё сильнее почувствовать своё одиночество.

В прежнее время и у него были друзья, правда немного, потому что он не любил болтовни, но зато дружеские связи оставались по-настоящему прочными. В школе друзей у него было трое; они делили надежды на будущее, печенье и безграничное честолюбие, а вот теперь он не мог припомнить ни их имён, ни лиц. Как-то на Пиккадилли-серкус к нему вдруг обратился какой-то седой чудак с претенциозными манерами, в двубортном жилете и с цветком в петлице, вид его говорил о не очень устойчивом и не слишком благовидном достатке. «Господи, да это же Буджи!» — воскликнул незнакомец и потащил его в бар отеля Пиккадилли, где Роу пытался обнаружить в этом въедливом нахале кого-то из учеников четвёртого класса, в чёрных воскресных брюках или футбольных трусиках, вымазанных чернилами. А тот сперва безуспешно пытался занять пять фунтов, а потом проскользнул в мужскую уборную и пропал, предоставив Буджи расплачиваться по счёту.

Были у него, конечно, друзья и не так давно — человек пять или шесть. Потом он женился, и они стали друзьями его жены, даже больше, чем его собственными. Том Кэртис, Крукс, Перри и Вейн.

После его ареста они, как и следовало предполагать, исчезли. Возле него оставался только глупый бедняга Генри Уилкокс, который продолжал твердить проклятую фразу: «Я знаю, ты не виновен. Ты же и мухи не обидишь». Роу вспомнил, какое лицо было у Уилкокса, когда он ему сказал: «Я виноват. Я её убил». После этого у него не осталось даже Уилкокса, а вернее, его маленькой властной жены, игравшей в хоккей (вся каминная доска у них была заставлена её серебряными трофеями).

Полицейский в штатском всячески выражал нетерпение. Он, видно, прочёл свою газету полностью, потому что она была раскрыта на той же странице. Часы показывали пять минут одиннадцатого. Роу захлопнул каталог, пометив наудачу несколько партий книг, и вышел на улицу. Человек в штатском обратился к нему: «Простите…» — и сердце у Роу замерло.

— Да?

— Я забыл дома спички.

— Возьмите всю коробку.

— Не могу, спасибо, не такие теперь времена. — Он поглядел мимо Роу вдоль улицы на развалины сберегательной кассы, — её сейфы стояли как могильные памятники, — а потом проводил взглядом пожилого служащего, который волочил по земле зонтик возле дверей Рен-нита.

— Кого-нибудь ждёте? — спросил Роу.

— Да так, — неуклюже объяснил полицейский, — одного приятеля. Вот опаздывает…

— До свидания.

— До свидания, сэр. — Это слово «сэр» было тактической ошибкой, как и мягкая шляпа, надетая слишком прямо, по-служилому, и одна и та же страница «Дейли миррор». «Да разве они станут утруждать своих лучших работников из— за какого-то убийства», — подумал Роу, снова потревожив ранку на языке.

Что теперь делать? Он не в первый раз пожалел, что возле него нет Генри Уилкокса. Некоторые люди сами удаляются жить в пустыню. Но у них есть бог, с которым они могут общаться. Почти десять лет он не испытывал потребности в друзьях — одна женщина заменяла ему всех друзей на свете… Интересно, где теперь может быть Генри? Он представил себе, как Генри суетится в отряде противовоздушной обороны, — над ним потешаются, когда кругом тихо, а сам он замирает от страха на время долгого дежурства на улице, но, натянув парусиновые штаны не по росту и слишком просторный шлем, стоит на своём посту… Ах, будь она проклята, эта жизнь, подумал Роу, дойдя до разрушенного угла Хай— Холборн, я сделал все, чтобы тоже принять участие в войне. Не моя вина, если по здоровью меня не взяли в армию, а что касается этих чёртовых героев гражданской обороны — всех этих маленьких конторщиков, ханжей и прочее, — они не пожелали меня принять, когда узнали, что я сидел; даже сидение в сумасшедшем доме показалось им слишком позорным, чтобы назначить меня на пост 2, пост 4 или какой-нибудь другой пост. А теперь они совсем выбросили меня из этой войны — хотят схватить за убийство, которого я не совершал. На что я могу надеяться при моем прошлом?

Он подумал: чего мне дался этот кекс? Меня все это не касается. Это их война, а не моя. Почему бы мне просто где-нибудь не спрятаться, пока не стихнет шумиха? (Во время войны шум вокруг какого-то убийства должен скоро уняться!) Это не моя война, я ведь ненароком попал на передний край. Уеду из Лондона, пусть тут дурачьё само разбирается, пусть дурачьё помирает… В кексе, может, и не было ничего важного, какой-нибудь бумажный колпак, изречение, шестипенсовик на счастье. Может быть, этот горбун ничего и не замышлял, может, мне просто почудился этот привкус… Может быть, ничего этого не было и я все выдумал — взрывы по-разному действуют на людей, мог же он повлиять на мозги, которые и так устали от мрачных мыслей.

И, словно спасаясь от надоедливого спутника, который шёл рядом и длинно что-то объяснял, Роу вдруг нырнул в телефонную будку и набрал номер. Строгий вдовий голос недовольно осведомился: «У телефона Свободные матери. Кто говорит?»

— Позовите, пожалуйста, мисс Хильфе.

— А кто спрашивает?

— Её друг. — Провод задрожал от недовольного хмыканья. Роу резко сказал: — Соедините меня с ней, прошу вас. — И тут же услышал голос, который, если бы он закрыл глаза, забыл о телефонной будке и разрушенном Холборне, мог быть голосом его жены. Сходства на самом деле не было, но он так давно не разговаривал с женщинами, если не считать хозяйки или продавщицы в магазине, что всякий женский голос возвращал его в прошлое.

— Слушаю. Кто говорит?

— Эта вы, мисс Хильфе?

— Да. А кто вы?

Он ответил так, словно его имя было знакомо ей с детства:

— Это Роу.

Наступила такая долгая пауза, что он испугался, не положила ли она трубку.

— Алло? Вы слушаете? — спросил он.

— Да.

— Я хотел бы с вами поговорить.

— Вам не следовало мне звонить.

— Мне некому больше звонить — кроме вас и вашего брата. Он там?

— Нет.

— Вы слышали, что случилось?

— Он мне сказал.

— Вы ведь ждали чего-то, правда?

— Не этого. Чего-нибудь похуже.

— Сколько я вам причинил беспокойства из-за того, что к вам вчера пришёл, да?

— Моего брата ничего не беспокоит.

— Я позвонил Ренниту.

— Зачем? Вы не должны были этого делать.

— Я ещё не освоил всю эту технику. Но вы сами можете догадаться, что произошло.

— Да. Полиция.

— Вы знаете, что ваш брат посоветовал мне сделать?

— Да.

Их разговор был похож на письмо через цензуру. А он чувствовал неодолимую потребность поговорить с кем-нибудь откровенно. Он спросил:

— Вы не могли бы встретиться со мной минут на пять?

— Нет, — сказала она. — Не могу. Я не могу отсюда уйти.

— Ну хоть на две минуты.

— Невозможно.

Ему вдруг это показалось необычайно важным.

— Пожалуйста! — упрашивал он.

— Это опасно. Брат рассердится.

— Я ведь совсем один. Мне не у кого спросить совета. Я многого не понимаю.

— Мне очень жаль…

— А я не могу написать вам… или ему?

— Вы просто пришлите свой адрес… мне. Не надо подписывать письмо или подпишитесь чужим именем.

Эмигранты знают эти уловки как свои пять пальцев. Им такая жизнь хорошо знакома. Интересно, а если он спросит её, откуда взять денег, найдёт ли она на это готовый ответ? Он чувствовал себя, как заблудившийся ребёнок, который вдруг уцепился за рукав взрослого, надеясь, что тот доведёт его до дому. Он решил наплевать на воображаемого цензора.

— В газетах ничего нет?

— Ничего.

— Я написал письмо в полицию.

— Ах, зачем вы это сделали? Вы его уже отправили?

— Нет.

— Подождите, — сказала она. — Может, это вам не понадобится. Посмотрим, что будет дальше.

— Как вы думаете, мне не опасно сходить в банк, чтобы снять деньги со счета?

— Вы такой беспомощный. Какой вы беспомощный! Ещё как опасно! Вас там будут подстерегать.

— Тогда как же мне жить?

— Неужели у вас нет приятеля, который может получить для вас по чеку?

Ему почему-то не хотелось признаваться, что у него никого нет.

— Есть, — сказал он. — Конечно, есть.

— Ну вот… Только не показывайтесь никому на глаза, — сказала она так тихо, что ему пришлось напрячь голос:

— Не буду.

Она дала отбой. Он положил трубку и двинулся назад в Холборн, стараясь не показываться никому на глаза. Впереди него шёл с оттопыренными карманами один из книжных червей, которые были на аукционе.

«Неужели у вас нет приятеля?» — спросила она. У эмигрантов всегда есть друзья — какие-то люди контрабандой перевозят письма, достают паспорта, подкупают чиновников; в огромном подполье величиной с материк царит взаимопомощь. В Англии ещё не освоили эту технику. Кого попросить дать ему деньги по чеку? Какого-нибудь торговца? С тех пор как он живёт один, он имел дело с магазином только через хозяйку. Он вторично за этот день перебрал в уме всех своих бывших друзей. Анне Хильфе не пришло в голову, что у беглеца может не быть друзей. У эмигранта всегда есть своя партия или хотя бы соплеменники. Он подумал о Перри и Вейне, — нет, это безнадёжно, даже если бы он знал, как их найти. Крукс, Бойль, Кэртис… Кэртис способен дать ему по морде. У него примитивные взгляды на жизнь и безграничное самодовольство. Роу всегда привлекало в друзьях простодушие, оно восполняло то, чего не хватало ему самому. Оставался Генри Уилкокс. Тут ещё была какая-то надежда, если не вмешается жена-хоккеистка. У их жён не было ничего общего. Железное здоровье и жестокая беда — несовместимы, а инстинкт самосохранения должен внушить миссис Уилкокс ненависть к нему. Если человек может убить свою жену, подумает она, до чего он в состоянии дойти?

Но какую отговорку придумать для Генри? Он нащупал в грудном кармане исповедь — нет. Не мог же он рассказать Генри правду; Генри не поверит, как и полиция, что он мог присутствовать при убийстве в качестве наблюдателя. Надо подождать, пока закроются банки — а в военное время их закрывают рано, — и придумать какой-нибудь правдоподобный предлог…

Но какой? Он придумывал его в закусочной на Оксфорд-стрит, но так ничего и не придумал. Может быть, довериться минутному вдохновению, а ещё лучше отказаться от этой затеи совсем и сдаться… И только когда он расплачивался по счёту, его осенило, что он может не найти Генри вообще. Генри жил в Баттерси, а жить сейчас в Баттерси было не очень уютно. Может быть, его нет в живых — ведь двадцать тысяч человек уже погибло. Он поискал адрес Генри в телефонной книге. Квартира была все та же. Но это ещё ничего не значит, говорил себе Роу, воздушная война моложе этого справочника. И все же для проверки он набрал номер, — все его связи с людьми будут теперь, как видно, только по телефону. Он с каким-то страхом ждал гудка, а когда его услышал, быстро положил трубку. Он часто звонил Генри — до того, как это случилось. Что ж, надо на что-то решаться, дом стоит на месте, хотя Генри может там не быть. Все равно чек нельзя передать по телефону, на этот раз связь должна быть зримой. В последний раз он видел Генри накануне суда.

Ему сейчас было бы легче опустить руки и сдаться.

Он сел на автобус 19, от Пиккадилли. За развалинами церкви Сент— Джеймс в те ещё благословенные времена начинался мирный пейзаж. Нейтсбридж и Слоэйн-стрит ещё не вступили в войну, хотя Челси уже воевало, а на Баттерси был передний край. Линия фронта причудливо петляла, как след урагана, оставляя то там, то здесь нетронутые места. Баттерси, Холборн, Ист-Энд — извилистая линия огня отчётливо прошла через них… однако вот на Баттерси по-прежнему стоит на углу трактир, рядом с ним молочная и булочная, и кругом не видно развалин.

Такая же картина была на улице, где жил Уилкокс; большие жилые дома, похожие на дешёвые привокзальные гостиницы, стояли целёхонькие, вытянув свои прямоугольники. Весь ряд этих домов пестрел объявлениями: «Сдаётся внаём» — и Роу понадеялся, что такая же бумажка приклеена на доме No 63. Но там её не было. Внизу, в холле, висела доска с табличками, на которой жильцы сообщали, дома они или нет, однако то, что против фамилии Уилкоксов значилось «дома», ещё ничего не говорило, даже если они здесь жили, — Генри всегда считал, что табличка «нет дома» только приманивает грабителей. Его осторожность дорого обходилась приятелям: им частенько приходилось зря взбираться на верхний этаж (лифта в доме не было).

Окна лестничной клетки выходили на Челси; стоило подняться на второй этаж, и в глаза бросались приметы войны. Большинство церковных шпилей было на две трети отломано; казалось, что повсюду начали сносить трущобы, хотя здесь давно не было трущоб.

Когда Роу добрался до верхней площадки лестницы, он с тоской поглядел на знакомый номер 63. Раньше он жалел Генри — за то, что у него такая властная жена, за мещанское существование, за то, что работа бухгалтера-контролёра связывает его по рукам и ногам; четыреста фунтов в год, которые имел Роу, казались по сравнению с этим просто богатством, и в его отношении к Генри сквозило высокомерие богатого человека по отношению к бедному родственнику. Он делал Генри подарки. Может быть, за это миссис Уилкокс его и не любила. Роу мягко улыбнулся, увидев на двери табличку: «Дежурный ПВО», — именно в такой роли он его и представлял. Но палец его все не нажимал звонка.

<p>III</p>

Он так и не успел позвонить — дверь отворилась, и на пороге появился Генри, но до странности не похожий на прежнего Генри. Раньше он отличался большой аккуратностью, за этим следила жена. Теперь его синий комбинезон был грязен, а сам он не брит. Он прошёл мимо Роу, словно его не заметив, и заглянул через перила в пролёт лестницы.

— Их нету, — сказал он.

Пожилая женщина с красными веками — как видно, кухарка — вышла за ним на площадку:

— Ещё рано, Генри. Право же, ещё рано.

На минуту Роу подумал: если Генри так изменился, война могла превратить и жену Генри в старуху.

Генри вдруг осознал присутствие Роу или, вернее, почти осознал.

— А, Артур… — сказал он, словно они виделись только вчера. — Хорошо, что ты пришёл. — Потом он снова нырнул в свою маленькую тёмную прихожую и растворился во тьме возле дедовских часов.

— Входите, пожалуйста, — сказала женщина. — Думаю, что теперь они уже скоро будут.

Он вошёл за ней и заметил, что она оставила дверь открытой, словно в ожидании других гостей; теперь он уже привык, что жизнь швыряет его вверх и вниз помимо его воли, туда, где он один чувствует себя чужим. На сундуке лежал аккуратно сложенный комбинезон и стальная каска. Ему это напоминало тюрьму, где при входе оставляешь одежду. Из полумрака послышался голос Генри:

— Хорошо, что ты пришёл, Артур… — Сказав это, он опять куда-то скрылся.

— Раз вы друг Генри — милости просим, — сказала пожилая женщина. — Я миссис Уилкокс. — Она даже в темноте прочла на его лице удивление и пояснила: — Мать Генри. Обождите в комнате. Теперь, я думаю, они

скоро придут. Тут у нас темно. Ну да, светомаскировка, Стекла-то почти все вылетели.

Она провела его в комнату, где, как он помнил, помещалась столовая. Стол был уставлен бокалами, как для приёма гостей. Странное для этого время. Генри стоял тут же, но вид у его был такой, словно его загнали в угол или он сам туда забился. На каминной доске красовались четыре серебряных кубка с выгравированными названиями команд; пить из них было так же немыслимо, как из бухгалтерской книги.

Роу, поглядев на бокалы, заметил:

— Неудобно, что я так к вам ворвался.

Но Генри в третий раз повторил ту же фразу, словно не мог придумать другую:

— Как хорошо, что ты…

Казалось, он не помнит той сцены в тюрьме, когда рухнула их дружба. Миссис Уилкокс добавила:

— Как хорошо, что старые друзья Генри поддерживают его в такую минуту.

И тут Роу, открывший было рот, чтобы спросить Генри о жене, сразу все понял. Смерть была всему причиной — и этой вереницы бокалов, и небритого подбородка, и непонятного ожидания, и даже того, что больше всего его поразило: помолодевшего лица Генри. Говорят, горе старит, однако оно зачастую и молодит, освобождает от ответственности, и у человека в глазах снова появляется выражение отроческой неприкаянности.

— Я не знал… Я бы не пришёл, если бы знал… — бормотал Роу.

Миссис Уилкокс ответила с мрачной гордостью:

— Об этом написано во всех газетах. — Генри стоял в углу, зубы у него стучали, как от озноба, а миссис Уилкокс безжалостно продолжала — она уже наплакалась вволю, и сын теперь снова принадлежал ей одной: — Мы гордимся нашей Дорис. Весь отряд воздаст ей почести. Мы положим её форму — чистую форму — на гроб, а священник скажет надгробное слово на тему: «Большей любви не имел никто…»

— Я очень сожалею, Генри…

— Сумасшедшая! — сердито закричал Генри. — Она не имела права… Я же ей говорил, что стена рухнет!

— Но мы гордимся ею, Генри, мы гордимся ею, — вмешалась мать.

— Я не должен был её пускать, — голос Генри стал визгливым от ярости и горя. — Она, видно, думала, что заслужит ещё один паршивый горшок…

— Она играла за Англию, Генри, — сказала миссис Уилкокс. Потом она обратилась к Роу: — Я считаю, что рядом с каской нужно положить хоккейную шайбу, а Генри не хочет.

— Я пойду, — пробормотал Роу. — Я ни за что бы не пришёл, если бы…

— Нет, оставайся. Ты-то знаешь, что это… — Генри запнулся и поглядел на Роу, словно только теперь до конца осознал его присутствие. — Я ведь тоже убил жену. Мог её удержать, сбить с ног…

— Ты понимаешь, что говоришь, Генри? Что о тебе подумает этот джентльмен? — всполошилась мать.

— Это Артур Роу, мама.

— А-а… — сказала миссис Уилкокс. — А-а… — Но в это время с улицы послышался медленный стук колёс и шарканье ног. — Как он посмел?

— Он — мой старый друг, мама. — Кто-то поднимался по лестнице. — А зачем ты пришёл, Артур?

— Попросить у тебя денег по чеку.

— Какая наглость! — сказала миссис Уилкокс.

— Я ведь ничего не знал.

— Сколько тебе надо, старик?

— Фунтов двадцать…

— У меня есть только пятнадцать. Бери.

— Ты ему не верь, — сказала миссис Уилкокс.

— По моим чекам платят, Генри знает.

— Можете сами сходить в банк.

— Он уже закрыт, миссис Уилкокс. Простите. Мне срочно понадобились деньги.

В комнате стоял маленький секретер в стиле королевы Анны, очевидно принадлежавший жене Генри. У всей мебели был какой-то непрочный вид, мимо неё было страшно пройти. Должно быть, хозяйке хотелось отдохнуть от спартанского уклада спортивной жизни. Продвигаясь к секретеру, Генри задел плечом серебряный кубок, и он покатился по ковру. В дверях появился толстяк в комбинезоне с белой каской в руке. Он поднял кубок и торжественно объявил:

— Процессия прибыла, миссис Уилкокс. Генри съёжился у секретера.

— Форма у меня готова и лежит в передней, — сказала миссис Уилкокс.

— Не мог; достать знамя, — сказал дружинник ПВО, — а флажки, которые втыкают в развалины, будут неприлично выглядеть. — Ему мучительно хотелось показать смерть с праздничной стороны. — Весь отряд явился как один, мистер Уилкокс, кроме тех, кто на посту. Военная противопожарная служба тоже прислала делегацию. И спасательный отряд, и полицейский оркестр…

— Ах, если бы Дорис могла это видеть, — сказала миссис Уилкокс.

— Но она это видит, мадам, — сказал дружинник. — Я в этом уверен.

— А потом все вы, надеюсь, вернётесь сюда, — сказала миссис Уилкокс, жестом показав на бокалы.

— Да уж очень нас много. Пожалуй, ограничимся одной бригадой. Люди из спасательного отряда, в общем, и не рассчитывают…

— Пойдём, Генри. Нельзя заставлять этих добрых людей ждать. Неси форму. О господи, какой у тебя неприбранный вид! Ведь все на тебя будут смотреть.

— Не понимаю, почему мы не могли похоронить её без этой суеты? — сказал Генри.

— Но ведь она героиня, — сказала миссис Уилкокс.

— Не удивлюсь, если её наградят георгиевской медалью, конечно посмертно, — заявил дружинник. — Первая медаль в нашем районе, представляете, как это важно для отряда.

— Пойми, Генри, — сказала миссис Уилкокс, — она теперь не просто твоя жена. Она принадлежит всей Англии.

Генри двинулся к двери. Дружинник ПВО все ещё смущённо держал в руке серебряный кубок, не зная, куда его поставить.

— Поставьте куда-нибудь, все равно, — сказал ему Генри.

Они вышли в прихожую, оставив Роу одного.

— Не забудь свою каску, Генри, — напомнила миссис Уилкокс.

Раньше Генри был человеком точным, а теперь утратил это свойство; все, что делало его тем, кем он был, больше не существовало; прежде казалось, что его натура состоит из двубортного жилета, длинных колонок цифр и жены, играющей в хоккей; лишившись всего этого, он потерял свою цельность.

— Иди ты сама, — сказал он матери. — Иди ты сама…

— Но, Генри…

— Его можно понять, мадам, — сказал дружинник. — Ничего не поделаешь, горе. Мы в отряде всегда считали мистера Уилкокса человеком душевным. Они поймут, — заверил он добродушно, подразумевая, по— видимому, отряд, полицейский оркестр и пожарную охрану.

Он дружески подтолкнул широкой ладонью миссис Уилкокс к двери и взял форму покойной. Какие-то черты прошлого вдруг проступили в безличном облике человека, одетого в комбинезон, — мирная профессия камердинера, а может быть, швейцара, выбегающего с зонтом под дождь, чтобы проводить посетителя от автомобиля до двери. Война похожа на дурной сон, где знакомые люди появляются в странном, устрашающем и несвойственном им обличье. Вот даже Генри…

Роу сделал неуверенное движение, чтоб последовать за ним; он понадеялся, что это напомнит Генри о деньгах. У него не было другой возможности их получить: ему больше не к кому было обратиться. Но Генри сказал:

— Давай их проводим и тут же вернёмся. Ты ведь понимаешь, да? Я не вынесу, когда её…

Они вышли вдвоём на мостовую у парка; процессия уже двинулась в путь; она сбегала, как маленький тёмный ручеёк к реке. Стальная каска на гробу почернела и не отражала лучей зимнего солнца, а спасательная бригада шла не в ногу с отрядом ПВО. Все это выглядело как пародия на правительственные похороны, хотя, в сущности, это и были правительственные похороны. Ветер мел через дорогу бурые листья из парка, а выпившие люди, выйдя из трактира «Герцог Рокингемский» — он как раз закрывался, — снимали шляпы.

— Я же ей говорил, чтобы она не совалась, — повторил Генри. Ветер донёс до них топот похоронной процессии. Они словно отдали её народу, народу, которому она никогда не принадлежала.

Генри вдруг пробормотал:

— Ты уж извини меня, старик, — и пустился бежать. Он так и не надел каску; волосы у него седели; он быстро семенил по улице, теперь уже боясь, что не догонит. Он не хотел разлучаться с женой и с отрядом. Артур Роу остался один. Он перебрал в кармане оставшиеся деньги — их было совсем мало.

Глава седьмая

ЧЕМОДАН С КНИГАМИ

Когда вот так берут врасплох, сопротивление бессмысленно.

«Маленький герцог»
<p>I</p>

Даже если человек два года обдумывал, не покончить ли ему самоубийством, ему нужно время, чтобы на это решиться, то есть перейти от теории к практике. Роу не мог просто взять и кинуться в реку… К тому же его непременно оттуда вытащили бы. И все же, когда он смотрел, как удаляется похоронная процессия, он не видел другого выхода. Его хотят арестовать по обвинению в убийстве, а в кармане у него всего тридцать пять шиллингов. Он не смеет пойти в банк, а друзей, кроме Генри, у него нет; он, конечно, может подождать, пока Генри вернётся, но холодный эгоизм такого поступка был бы ему отвратителен. Куда проще и менее противно умереть. На пиджак его упал побуревший лист — если верить приметам, это сулило деньги, но в поверье не говорилось, скоро ли он их получит.

Он зашагал по набережной к мосту Челси; был отлив, и чайки грациозно разгуливали по илистому дну. Бросалось в глаза отсутствие детских колясочек и собак; единственная собака в окрестности была явно бродячей; из-за деревьев парка, подёргиваясь, выполз воздушный шар заграждения; его длинный нос повис над редкой зимней листвой, потом он повернулся грязным, потрёпанным задом и полез выше.

Беда была не только в том, что у него нет денег; у него не было больше и того, что он звал домом, — убежища, где он мог бы спрятаться от знавших его людей. Он скучал по миссис Пурвис. Роу, бывало, считал по ней дни; стук в дверь, когда она приносила чай, отмечал ещё один ушедший день, неприметно приближая его к концу — к гибели, прощению, возмездию или вечному покою. Он скучал по «Дэвиду Копперфилду» и «Лавке древностей»; теперь больше он не мог растрачивать свою жалость на вымышленные страдания маленькой Нелли, у жалости были развязаны руки, и она кидалась во все стороны.

Перегнувшись через парапет, в освящённой веками позе самоубийцы, Роу стал продумывать детали. Ему хотелось привлечь к себе как можно меньше внимания; теперь, когда злость у него прошла, он жалел, что не выпил тогда ту чашку чаю, — неприлично пугать посторонних людей зрелищем собственной смерти. А ведь так мало способов покончить с собой, не оскорбляя глаз. Все было бы гораздо проще, если бы у него оставалось хоть немного денег.

Конечно, он мог бы отправиться в банк и отдаться в руки полиции. Вероятно, его тогда повесят. Но мысль о том, что его могут повесить за преступление, которого он не совершал, его бесила: если он покончит с собой, он накажет себя за преступление, в котором не виновен. Его обуревала первобытная идея возмездия. Он хотел подчиниться моральным нормам, он всегда этого хотел.

Люди считают убийцу чудовищем, однако сам он смотрит на себя как на обыкновенного человека — пьёт за завтраком чай или кофе, а потом опорожняет желудок, любит почитать хорошую книжку, иногда предпочитая мемуары или путешествия романам, ложится спать в положенное время, заботится о своём здоровье, страдает от запоров, любит собак или кошек и даже имеет те или иные политические взгляды.

Но вот если убийца хороший человек, тогда на него можно смотреть как на чудовище.

Артур Рву был чудовищем. Его раннее детство прошло до верной мировой войны, а впечатления детства неистребимы. Его воспитали в убеждении, что причинять боль дурно, и, будь на то его воля, он не дал бы страдать даже крысе. В детстве мы живём со счастливым ощущением бессмертия, рай для нас так же близок и реален, как взморье. Все сложности бытия покоятся на простых истинах: бог милостив, взрослые на все знают ответ, на свете есть правда, а правосудие действует столь же безошибочно, как часы. Герои наши просты: они отважны, правдивы, хорошо дерутся на шпагах и в конце концов всегда побеждают. Поэтому никакие книги не доставляют нам того удовольствия, как те, что нам читали в детстве, ибо там была обещана простая и ясная жизнь. В книгах же, которые читаешь потом, все сложно и противоречиво, в соответствии с нашим жизненным опытом, и мы уже не умеем отличить злодея от героя, а мир превращается в маленький, тесный закоулок. Недаром люди повторяют две обычные присказки: «мир тесен» и «да я и сам здесь чужой».

Но для Роу моральные нормы были незыблемы. Он был готов на все, чтобы спасти невинного или наказать виновного. Он верил, вопреки жизненному опыту, что где-то существует правосудие, хотя правосудие пощадило его. Он проанализировал свои мотивы самым тщательным образом и вынес себе обвинительный приговор. Он повторял себе в сотый раз, перегнувшись через парапет набережной, что это он был не в силах терпеть страданий своей жены, а не она. Как-то раз, в самом начале болезни, она, правда, не выдержала и сказала, что не хочет ждать конца, но это была просто истерия. А потом ему труднее всего было вынести её стойкость, её терпение. Он пытался избавить от страданий не её, а себя, и перед самым концом она догадалась или почти догадалась, что он ей даёт. Она была испугана, но боялась спросить. Разве можно жить с человеком, которого ты спрашиваешь, не положил ли он тебе в питьё яд? Если ты его любишь и устал от боли, гораздо легче выпить горячее молоко и заснуть. Но он так никогда и не узнает, что для неё было мучительнее: страх или боль, никогда не поймёт, не предпочла бы она любые страдания смерти? Каждый раз с тех пер, когда она выпила молоко и сказала: «Какой у него странный вкус», — а потом откинулась на подушку и попыталась ему улыбнуться, он задавал себе один и тот же вопрос и давал на него один и тот же ответ. Ему так хотелось остаться возле неё, пока она не заснёт, но это у них не было принято, поэтому ему пришлось дать ей умереть одной. И ей, наверно, хотелось — он в этом уверен — попросить его побыть с нею, но и в этом было бы что-то необычное. В конце концов, через час он тоже ляжет спать. Условности разделяли их даже в смертную минуту. А когда полиция стала задавать вопросы, у него не было ни мужества, ни энергии лгать. И может, если бы он солгал им хотя бы в мелочах, они бы его повесили. Но пора было кончать это судилище.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13