Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Снег Святого Петра

ModernLib.Net / Перуц Лео / Снег Святого Петра - Чтение (стр. 9)
Автор: Перуц Лео
Жанр:

 

 


      Он посмотрел на меня - сначала недоверчиво, потом изумленно и растерянно, а еще потом открыто и ликующе.
      - Мне можно пойти к ней? Вы разрешаете? А я-то считал вас своим врагом. Так значит, вы возвращаете мне мое слово? Благодарю вас! Дайте мне вашу руку! От всей души благодарю вас! Я сейчас же помчусь к ней.
      - Не ходите туда хотя бы сегодня,- попросил я.- Она сейчас спит. Вы разбудите ее.
      - Не разбужу, не беспокойтесь. Я тихонько войду в комнату и так же тихонько выйду. Я даже дыхание затаю. Я хочу всего лишь разочек взглянуть на нее.
      И вдруг по его лицу скользнула тень.
      - Надеюсь, вы не скажете отцу, что я пошел к ней?
      - Я не выдам вас.
      - Вы знаете, если отец узнает об этом... Однажды он грозился отправить ее в Швейцарию или Англию. Я не смогу жить без нее.
      - А, еще как смогли бы! - пробормотал Праксатин.- Я нисколько не сомневаюсь в этом.
      - Ваш отец ничего не узнает,- пообещал я, мысленно отказавшись от своего первоначального намерения отослать больную девочку на юг. "Она и здесь поправится,-уговаривал я себя для успокоения совести.- Может быть, как раз лесной воздух и окажется для нее полезным, а через несколько недель уже наступит весна".
      Федерико обратился к русскому:
      - Аркадий Федорович, я ухожу. Вы слышали - доктор вернул мне мое слово. Будьте здоровы! Мне очень жаль, что я вас разозлил. Завтра мы сыграем с вами матч-реванш.
      Он вышел из комнаты. Русский с недовольной миной посмотрел ему вслед, а затем набросился на меня с упреками:
      - И надо же было вам сказать ему об этом в самый разгар игры! Неужели вы не могли немного подождать? Что же мне теперь делать? Чем заняться? Ничем. Решительно ничем. Сейчас всего лишь восемь часов, так что мне не остается ничего другого, как отправиться вниз и позаботиться о гостях.
      Вернувшись в приемную, я застал в ней Бибиш. Она была одна.
      Едва завидев меня, она вскочила с кресла, подбежала ко мне и характерным для нее движением схватила меня за руки повыше кистей.
      - Где ты был? - воскликнула она.- Я тебя везде искала - вот уже несколько часов! Все кончено. Слышишь? Мы закончили нашу работу. Бог знает, сколько дней я тебя не видела... Думал ли ты обо мне все это время?
      Пожалуй, ты больше и не интересуешься мною... Ну, чего же ты сейчас-то ждешь?
      - Ты не откажешь мне в небольшом поцелуе?
      - О, вы чрезвычайно обходительны, милостивый государь! Ладно уж, один раз тебе разрешается меня поцеловать. Он ушел вниз, но мы с ним скоро помиримся.
      Я не сразу понял, что она говорила о бароне фон Малхине.
      - Мы с ним повздорили. Чрезвычайно серьезный получился спор.
      - Да с кем же?
      - Как с кем? С бароном, конечно. По поводу нашего одурманивающего яда. Он настаивал на том, что мы с ним не должны принимать его. "Мы вожди,сказал он,-и должны стоять над событиями. Наша задача - направлять их, а не быть вовлеченными в их водоворот". Вот по этому поводу мы и повздорили. Я сказала, что вождь должен чувствовать в унисон с толпой, он должен думать ее мыслями. Одним словом, я не смогла убедить его, а он не смог убедить меня. Когда мы расстались, у него было ужасное настроение.
      - Ты действительно хочешь принять этот дурман, Бибиш? - спросил я.
      - Иди сюда и садись,- сказала она и потянула меня на стоявшую у камина скамью.- Дорогой мой, я его уже приняла. Если ты хочешь меня предостеречь, то сейчас уже слишком поздно. Я должна была принять его. Ты должен понять меня. Видишь ли, я не слишком счастливый человек... Может быть, именно потому, что утратила веру. Мне так хочется снова ходить в церковь и молиться, как я молилась в детстве. С тех пор как убили моего отца, я... Впрочем, ты ведь наверняка ничего не знаешь. Я мало кому рассказываю об этом. Когда в Греции была провозглашена республика, его схватили и... Нет, кажется, это было во время уличных боев. Он был осужден военно-полевым судом и расстрелян... Он был адъютантом короля. Из нашего дома было совсем недалеко до места казни, и мы слышали выстрелы и барабанную дробь. С того самого дня я перестала молиться и начала верить только в науку. Но мне больше всего на свете хочется снова обрести способность молиться, я так мечтаю вернуть свою детскую веру... Теперь ты меня понимаешь?
      Пару минут мы сидели молча. Потом она прижалась ко мне.
      - Ты знаешь, я сегодня была у тебя... - внезапно сказала она.-Я искала тебя по всей деревне, а потом пришла к тебе домой и целый час просидела одна-одинешенька в твоей комнате. Я ведь обещала, что приду, как только работа будет закончена. Я очень боялась, но все же поднялась к тебе наверх. Твой хозяин все еще кашляет. Почему в твоей комнате постоянно пахнет хлороформом? Этот запах ужасно утомляет меня. В камине горел огонь, было тихо-тихо... Я чуть было не заснула. А что же ты? Где ты был? Взял да и заставил меня дожидаться понапрасну. Ты искал меня здесь? О Боже, значит, ты искал меня везде, но только не у себя дома! Это забавно.
      Она откинула голову назад и захохотала. Ее глаза и ноздри улыбались.
      - Сегодня я больше не приду,- отсмеявшись, сказала она.- Я ужасно устала и хочу лечь спать. Пожалуйста, не делай такого кислого и возмущенного лица! Я приду завтра. В девять вечера? Нет, раньше, гораздо раньше! Как только стемнеет. Раздастся стук в дверь, и появится Бибиш. Только сделай, пожалуйста, так, чтобы у тебя больше никого не было. А впрочем, завтра воскресенье. Как, ты не знаешь, что завтра воскресенье? Скажи мне, пожалуйста, в каком мире ты живешь? Тебе, очевидно, очень хорошо в твоем мире. Ведь только во сне или когда необычайно хорошо живется, не знаешь, какой завтра будет день недели.
      * * *
      Поздно ночью я снова пришел в господский дом.
      Я вошел в примыкавший к зимнему саду зал. В этом огромном помещении было жарко натоплено. Густые клубы едкого табачного дыма ударили мне в лицо. Здесь пахло пивом, остывшей едой и потными телами набившихся в огромном количестве в зал людей. Откуда-то неслись звуки гармоники. Крестьяне сидели за пивом и разговаривали гораздо громче, чем обычно. То тут, то там раздавались не совсем понятные мне шутливые выкрики. Женщины уговаривали своих мужей отправиться по домам. Мой хозяин-портной подошел ко мне с каким-то крестьянином, которого представил как своего шурина, и начал настаивать на том, чтобы мы чокнулись.
      Барона не было видно. Зато был князь Праксатин. Это он играл на гармонике. Он восседал на пустом пивном бочонке и распевал окружавшим его и взиравшим на него с нескрываемым изумлением крестьянским бабам старинную русскую песню об отправляющихся в бой гусарах.
      Он был единственным, кто выпил лишнее.
      * Вы витаете в облаках, мой милый. О чем вы думаете? Возьмите, пожалуйста, ваши карты! Вам первому ходить (фр.).
      Глава XXI
      Весь следующий день я просидел дома. Когда стало темнеть, я отложил в сторону книгу, в чтение которой был погружен до того времени. Я не испытывал нетерпения, поскольку был убежден, что Бибиш обязательно придет, и смаковал свое исполненное счастья и легкого возбуждения ожидание, как смакуют какой-нибудь экзотический плод или старое, выдержанное вино. Время идет - что ж, пускай себе идет! Настанет момент, говорил я себе, и на дворе стемнеет. И тогда раздастся стук в дверь, и на пороге появится Бибиш.
      "Но когда же, черт подери, наконец стемнеет?" - спрашивал я себя. Я все еще свободно различал все наличествующие в мой комнате предметы - стул, стол, зеркало, шкаф - и мог еще в деталях обозреть висевшую на стене гелиогравюру - все тот же Шекспир, фигуры короля, шута, молящей о покровительстве женщины и каких-то непонятных послов. Значит, до темноты было еще далеко. Некоторое время я упорно смотрел на картину. Контуры начинали постепенно расплываться... И вот я уже мог распознать только короля и шута, а потом и они растворились в сумраке, и лишь одна позолоченная рамка все еще отчетливо выделялась на стене. А раз так, то на улице еще не стемнело окончательно.
      Я не смотрел на часы. Мне было совершенно безразлично, который теперь час. Что-то около шести, а то и все семь... Нет, семи еще не могло быть, потому что между половиной седьмого и семью моя хозяйка обычно приносила ужин. Я не ощущал ни малейшего голода. Я лежал на диване и курил до тех пор, пока не стало так темно, что я был не в состоянии разглядеть дыма от папиросы.
      - Уже стемнело, Бибиш! - произнес я громко.- Уже давно стемнело. Никто не увидит, как ты идешь ко мне. Ты должна прийти... Слышишь меня? Должна! Ты больше не смеешь заставлять меня ждать, слышишь?
      Я сжал зубы, придержал дыхание и попытался сконцентрировать свои мысли на том, что сейчас в дверях появится Бибиш. Я приказывал ей это. Затем я закрыл глаза, и мне представилось, как она под воздействием моей воли выходит из пасторского дома и маленькими пугливыми шажками пересекает покрытую снегом проселочную дорогу. Этого мне нельзя, говорил я себе, она должна прийти добровольно... Я был совершенно уверен, что через несколько секунд раздастся стук в дверь. Нет! Не нужно, чтоб она стучала! Я открыл дверь и принялся напряженно вслушиваться. Больше всего на свете в тот момент мне хотелось услышать ее легкие шаги, поднимающиеся по скрипучей деревянной лестнице. В то время как я стоял, прислушиваясь и ожидая, на колокольне начали бить часы.
      Значит, было всего лишь шесть часов. Семи не могло быть никак, ибо в таком случае мой ужин давно уже стоял бы на столе. А может быть, моя хозяйка впервые за все это время запоздала? Я не считал ударов, а потому, на ощупь найдя спички и запалив лампу, решил все-таки взглянуть на часы.
      Часовая стрелка стояла на восьми. Как это ни удивительно, но в первый момент я почему-то подумал о своей хозяйке и не на шутку испугался ее непонятному поведению. "Что с ней стряслось? -спрашивал я себя.- Почему она до сих пор не принесла мне ужин?" И тут я спохватился. Господи, какое мне дело до хозяйки, если со мной все еще нет Бибиш! Где она? Куда она подевалась? Что с ней могло случиться?
      И только теперь мною овладел подлинный страх.
      Бибиш приняла дурманящий яд. Кто знает, какие побочные эффекты он вызывает в человеческом сознании? До сих пор с этим ядом не производили опытов на человеке. Вернее, пытались произвести, да я помешал. Меа culpa!* Если с Бибиш приключилось что-нибудь серьезное, виноват буду я один! Может быть, она больна. Может быть, у нее сердечный приступ, она зовет, но никто не слышит ее. Она ждет, что я подам ей стакан воды, а меня нет рядом...
      Я выбежал на улицу. Вот тогда-то мне и повстречался мотоциклист. Образ человека с двумя привязанными к седлу убитыми зайцами, мчащегося по проселочной дороге, а потом соскакивающего с мотоциклета у постоялого двора, был первым впечатлением, воскресшим в моей памяти, когда я очнулся в больничной палате. Я едва увернулся от столкновения с ним и при этом упал на землю. "Где он раздобыл этих зайцев? - подумал я, поднимаясь на ноги.Ведь сейчас нельзя охотиться ни на зайцев, ни на куропаток..." Тут я заметил, что все еще держу в руках карманные часы, у которых при падении разбилось стекло. Я сунул их в жилетный карман и побежал дальше. Дверь в лабораторию была открыта, и я вошел внутрь. В комнате было темно, и царил леденящий холод. Я зажег свет. Бибиш не было дома.
      Я облегченно вздохнул. Нет, Бибиш не больна, она просто вышла из дому. Во мне зашевелилась слабая надежда. Может быть, она сейчас у меня? Взяла да и пришла сразу же после того, как я выскочил из дому. Вчера она тоже поджидала меня в моей квартире, а я как дурак, разыскивал ее по всей деревне.
      Я торопливо направился домой и с выскакивающим из груди сердцем взобрался по лестнице наверх. Я поднимался медленно, нарочно оттягивая время. Надеясь застать Бибиш врасплох, я медленно и беззвучно отворил дверь.
      Ее не было в комнате. В комнате ничего не изменилось - все было так, как и в тот момент, когда я побежал на улицу, и только огонь в камине совсем погас. Мною овладело чувство беспредельной грусти, и я потерял всякую надежду на встречу с Бибиш. Что-то случилось, какое-то неведомое мне событие заставило ее забыть о своем обещании. Но какое именно? Что могло произойти?
      В то время как, содрогаясь от холода и налетевших на меня мрачных мыслей, я стоял у потухшего камина, меня вдруг осенило.
      Она в церкви! Где же ей еще быть, как не там? Как эта мысль сразу не пришла мне в голову? Конечно, во всем виноват дурман. Это его действие. Она снова обрела веру и впервые за долгие годы молится Богу. Она коленопреклоненно стоит на холодных каменных плитах в окружении толпы экстатически возбужденных или дрожащих от страха крестьян, а орган гудит, пастор расточает благословения и молится Пресвятой Деве. Душа. Бибиш соединилась с Господом.
      Скорее в церковь! Тут только я обратил внимание на то, что деревенская улица необычно пустынна,- на всем пути я не встретил ни единой живой души. Церковь была погружена в мрак; все было тихо, никаких звуков органа не слышно. Я толкнул тяжелую дверь и вошел внутрь.
      Церковь была пуста.
      В первый момент я был безгранично удивлен - настолько безлюдной церкви я в жизни не видывал. Но потом я вспомнил, что уже половина девятого и вечернее богослужение, должно быть, уже давно закончено. Но где же все-таки Бибиш? Дома ее нет, в церкви нет, ко мне она не приходила... Где же она могла быть?
      "В господском доме!" - ответил я себе. У барона фон Малхина. У него дурное настроение из-за того, что они повздорили друг с другом, и она, конечно же, желает помириться с ним. Вот почему она не пришла ко мне!
      Началась снежная метель. Ледяной ветер со свистом хлестал меня по лицу короткими, резкими ударами.
      Я поднял воротник пальто и медленно пошел вперед, с трудом прокладывая себе путь сквозь снег и ветер.
      С той поры прошла неделя... Четвертого февраля, в воскресенье, около девяти часов вечера, я в последний раз направился к дому барона фон Малхина.
      По дороге я встретил одного-единственного человека. Я сразу же узнал его: то был мой пациент, жаловавшийся на невралгические боли. Он хотел было пройти мимо, но я остановил его.
      - Куда это вы? - окликнул я его.- Не ко мне ли? Он отрицательно покачал головой.
      - Я иду на проповедь,- закричал он мне.
      - На проповедь? - спросил я.- И где же сегодня проповедуют?
      - Сегодня проповедуют повсеместно, по всей деревне,- ответил он.Проповедуют беднякам. Собрались у булочника, у кузнеца и на постоялом дворе. Я лично иду на постоялый двор.
      - Ну хорошо, идите, да только смотрите не простудитесь! - крикнул я ему.- И пусть вам придется по вкусу пиво на постоялом дворе!
      - Прощайте! - ответил он и побрел дальше по снегу. Барона фон Малхина я застал в приемной. Бибиш там не было.
      * Моя вина! (лат.) - классическая формула покаяния.
      Глава XXII
      Барон фон Малхин в одиночестве сидел в приемной. День, которого он так долго ждал, наконец наступил. Он встретил его спокойно - даже сейчас в нем не было заметно каких-либо признаков волнения. На столике перед ним стояла наполовину выпитая бутылка виски, в руке он держал сигару. Синеватый дымок неторопливо поднимался к потолку.
      Он осведомился у меня о князе Праксатине, которого не видел весь день. Я ничего не мог сообщить ему по этому поводу. Охваченный тревогой, я постоянно думал о Бибиш. И здесь ее не было. Куда же она подевалась? У меня не хватало духу спросить об этом барона. Коротким, почти повелительным жестом он указал мне на стул. Я совсем уже было собрался уйти, но... Очутившись лицом к лицу с бароном, я поневоле почувствовал величие момента и был принужден остаться...
      Он начал говорить.
      Он еще раз набросал передо мною проект фантастического, готически устремленного в высь здания своих планов и надежд, а я слушал, потрясенный и захваченный смелым полетом его мыслей. Бутылка виски давно уже опустела, все гуще и тяжелей становились клубы сигарного дыма. Барон продолжал втолковывать мне об императоре подлинно королевской крови и о том новом царстве, которое должно было наступить вопреки заблуждениям и обманчивым надеждам толпы.
      - А Федерико? - спросил я, ощущая, как некое необъяснимое чувство тревоги охватывает меня, повергая в трепет.- Знает ли он о своем предназначении? Чувствует ли он себя в силах справиться с возлагаемой на него задачей? По плечу ли она ему?
      Глаза барона фон Малхина засверкали фанатичным огнем.
      - Я учил его всему тому, чему обучал своего сына Манфреда Фридрих II,сказал он.- Я обучал его природе мира, созданию тел и становлению душ, преходящей материи и неизменности вечных вещей. Я учил его жить с людьми и вместе с тем над людьми. Но в крови этого царского рода таится истинная благостность. Тем, в чьих жилах течет эта полубожественная кровь, дано знать то, что мы можем лишь предполагать или с огромным трудом изучать. Федерико - это предреченный Сибиллами Фридрих II. Он перевоплотит время и изменит его законы.
      - А что же вы? - спросил я.- Где будет ваше место в это перевоплощенное время?
      По губам его скользнула блаженная улыбка.
      - Я буду для него тем,-сказал он,-чем был для Спасителя Петр. Маленький, ничтожный рыбарь, но всегда находящийся подле Него.
      Он встал и начал прислушиваться к чему-то.
      - Вы слышите колокольный звон? - спросил он.-Слышите?! Это крестьяне выстраиваются у церкви в процессию. Сейчас они придут, распевая старинные песни о Пречистой Деве Марии, как в незабвенные времена моего деда.
      Я и впрямь услышал звон колоколов. "Церковь пуста! -гудели они.Церковь пуста!"
      Каждый удар колокола молотом ударял мне в сердце. В душе моей проснулся страх, и страх этот рос с каждым новым ударом. Постепенно он возрос до таких размеров, что я больше не мог переносить его, и мне показалось, что сердце мое вот-вот разорвется.
      Холодный порыв ветра пронесся по комнате. Барон поглядел поверх моей головы на дверь.
      - Как, это вы?! - произнес он изумленно,- Что вам от меня угодно? Я не ожидал вас в этот час.
      Я обернулся. В дверях стоял школьный учитель.
      - Вы еще здесь, господин барон? - пробормотал он, едва переводя дыхание.- Я бежал сюда со всей возможной для меня скоростью. Почему вы еще не скрылись? Разве вы не знаете, что там творится?
      - Знаю! - торжественно ответствовал барон фон Малхин.- Это звонят колокола, возвещающие приближение огромной процессии крестьян, распевающих гимны Пречистой Деве Марии.
      - Деве Марии? - воскликнул школьный учитель.- Колокола? Господи, вы совсем с ума сошли! Да, колокола и впрямь звонят, но они бьют воровской набат. Да, крестьяне и впрямь поют, но только не гимны Деве Марии, а "Интернационал". Они хотят спалить ваш дом, господин барон!
      Барон посмотрел на него недоумевающим взглядом и не произнес ни слова.
      - Чего вы еще дожидаетесь? - закричал школьный учитель.- Идут ваши арендаторы, господин барон! Ваши крестьяне, вооруженные молотильными цепами и косами. Мы с вами никогда не были друзьями, но сейчас дело идет о спасении вашей жизни. Да перестаньте вы стоять как столб! Выводите из гаража автомобиль и бегите!
      - Слишком поздно! - услыхали мы голос пастора.- Они оцепили весь дом. Они не выпустят его.
      Опираясь на руку Федерико, пастор медленно спускался по винтовой лестнице с верхнего этажа. Сутана клочьями свисала с его тела, а большой белый в синюю клетку носовой платок, который он прижимал к своей щеке, был запачкан кровью. Из парка и с улицы доносились дикие возгласы и крики. Школьный учитель запер дверь и вынул ключ.
      - Они напали на меня и стали избивать,- рассказывал пастор.- Среди них были и женщины. Они приволокли меня в амбар и заперли на замок. Но потом, как видно, они потеряли ко мне интерес, и я потихоньку выбрался.
      "Где Бибиш?" - молнией пронеслось в моем мозгу. Во имя всего святого, я должен бежать к ней! Она там, на улице, лицом к лицу с этими взбунтовавшимися и разъяренными мужиками!
      - Выпустите меня, я должен бежать к ней на помощь! -закричал я школьному учителю, но тот не обратил на меня никакого внимания.
      - Эх, если бы я только мог спустить собак! - сказал барон.
      Он вытащил из кармана револьвер и положил его перед собой на стол. Федерико молча стал подле него, и я увидел в его руках исполинский сарацинский меч. Должно быть, он сорвал это совершенно бесполезное оружие со стены кабинета барона.
      - Заклинаю вас, господин барон, только не стреляйте! -воскликнул пастор.- Выслушайте этих людей! Попробуйте вступить с ними в переговоры, выиграть время... Жандармы уже выехали сюда.
      Я схватил школьного учителя за руку.
      - Я хочу выйти! Слышите? Дайте мне ключ! - закричал я.
      Но он высвободился, и я тщетно сотрясал запертую дверь.
      - Жандармы? Кто вызвал жандармов? - услыхал я голос барона.
      - Я,- сказал пастор.- Сегодня я три раза говорил по телефону с Оснабрюком. Два раза утром и один - вечером, совсем недавно.
      - Вы вызвали жандармов, ваше преподобие? - воскликнул барон.- Значит, вам было все известно еще днем?
      - Да нет же! Я ничего не знал, но я все предчувствовал. Я боялся. Я ведь всегда говорил вам: вы думаете призвать Господа, а придет Молох. Вот Молох и пришел. Слышите, как он беснуется?
      Снаружи изо всех сил колотили в дверь кулаками, дубинами и топорами.
      Барон взял револьвер со стола и обратился к Федерико.
      - Ты пойдешь наверх, в свою комнату,- приказал он.
      - Нет,- ответил Федерико.
      Барон вздрогнул от этого "нет", как от удара кнутом.
      - Ты отправишься наверх и запрешься на ключ у себя в комнате,повторил он.
      - Нет,- ответил Федерико.
      - Федерико! - воскликнул барон фон Малхин.-Ты забыл, чему я тебя учил? В законах старой Германской империи сказано: "Тот сын, который откажет в повиновении своему отцу, да будет навеки лишен чести, так, чтобы он никогда не смог вновь обрести ее".
      - Я остаюсь,- сказал Федерико.
      Таким я видел этого мальчика в последний раз, таким он и сохранился в моей памяти: он неподвижно стоял, опершись руками на исполинский меч Гогенштауфенов, и бесстрашно глядел на дверь, вот-вот готовую рухнуть под напором нападающих. В этот момент он напоминал каменное изваяние своего великого предка.
      - Отоприте! - раздался снаружи голос, услышав который, я вздрогнул, как от удара электрического тока.-Отоприте, иначе мы взломаем дверь!
      То был голос Бибиш.
      Мне помнится, что дверь отпер лично барон. В то же мгновение в приемную ворвалось дюжина крестьян, вооруженных топорами, молотильными цепами, ножами и дубинами. В числе первых была - Бибиш! Бибиш со сверкающими ненавистью глазами и резкими складками в углах холодно сжатых губ. За нею следовал князь Праксатин, последний отпрыск рода Рюриков. Он потрясал красным знаменем и пел во всю глотку "Интернационал" на русском языке.
      - Ни с места! - закричал барон.- Стойте, или я буду стрелять! Чего вы хотите? Что вам нужно? Как осмелились вы вторгаться в частное владение?
      - Мы представляем Революционный Совет морвердских рабочих и крестьян. Мы пришли, чтобы забрать то, что принадлежит нам по праву,-закричал стоявший у дверей мой хозяин-портной.
      - Какой вы Совет? Вы сволочи, сброд! - закричал на них барон.Обыкновенные мятежники и пьяные бандиты!
      - Вставай, проклятьем заклейменный! - орал князь Праксатин.
      Лавочник протиснулся обратно в дверь и закричал стоявшим перед домом крестьянам:
      - Он у нас в руках! Мы захватили его!
      - Война дворцам! - надрывался князь Праксатин.-Да здравствует экономическое раскрепощение пролетариата! Смерть помещикам!
      - Вздернуть его! Повесить! - доносились снаружи разъяренные крики.Деревьев здесь хватает. Да и телеграфные столбы имеются!
      - Дети мои! - жалобно кричал пастор.- Ради всего святого, образумьтесь!
      - Убейте этого попа! - завизжал чей-то голос; и среди крестьянских голов замелькало искаженное злобой лицо какой-то женщины, размахивавшей ножом.
      - Назад! - повелительным тоном крикнул барон фон Малхин, и на мгновение в комнате воцарилась тишина.-Еще один шаг, и я буду стрелять. Если вы хотите мне что-нибудь сказать, то пусть один из вас выступит вперед. Остальные пусть молчат. Вот так! А теперь пусть ваш представитель скажет мне, в чем дело. Ну что, кто будет говорить?
      - Я! - сказала Бибиш.- Я буду говорить! Барон фон Малхин наклонился и посмотрел ей в глаза.
      - Вы, Каллисто? - воскликнул он.- Вы хотите говорить от имени этой сволочи?
      - Я говорю от имени рабочих и крестьян Морведе,-сказала Бибиш.-Я говорю от имени трудящихся масс, которые здесь, как и всюду, страдают от голода, холода и прочих лишений. Я говорю от имени эксплуатируемых и угнетаемых.
      Барон фон Малхин сделал шаг по направлению к ней.
      - Вы меня обманули, не так ли? - спросил он с ледяным спокойствием.Вы обманывали меня изо дня в день. Вот к чему сводилась ваша работа! Чем вы отравили этих людей? Сознавайтесь!
      Он схватил ее за руку. Она высвободилась.
      - Поглядите на него! - закричала она крестьянам.- Вот тот паразит, который живет за ваш счет! Вот тот человек, который угоняет последнюю корову из вашего сарая, когда вы не в состоянии уплатить арендную плату за ваше поле и ваш огород. Не проходит дня без того, чтобы вы не голодали по его вине! Не проходит дня без того, чтобы он не обогащался за счет вашей нищеты. Теперь вы стоите с ним лицом к лицу. Так рассчитайтесь же с ним!
      - Довольно! - закричал барон.- Прежде всего я должен рассчитаться с вами. Вы обманули меня. Вы уничтожили результаты моих многолетних трудов, свели на нет работу всей моей жизни. Зачем вы это сделали? Кто вам за это заплатил?
      Я не знаю, в состоянии ли я воспроизвести с точностью все, что произошло затем. Возможно, хронологический ход событий был несколько иной. Я увидел, что какой-то тяжелый предмет, топор или молоток, пролетел на волосок от головы барона, который тотчас же поднял револьвер и прицелился. Раздался выстрел - и пуля попала в меня, ибо я прикрыл своим телом Бибиш.
      Сначала я не почувствовал, что ранен. Крестьяне ворвались в комнату, и я больше не видел барона.
      - Назад! - услыхал я грозный окрик Федерико.
      - Дети мои, дети мои! - причитал пастор.- Ведь это же смертоубийство! Сейчас сюда прибудут жандармы...
      Мимо меня пробежал с окровавленной головой князь Праксатин. Хозяин постоялого двора зашатался от удара, плашмя нанесенного ему Федерико, и повалился на пол.
      Кузнец схватил одно из массивных кресел и замахнулся им на Федерико, но я схватил со стола бутылку из-под виски и изо всех сил ударил его по руке. Он вскрикнул от боли и выронил кресло.
      Вдруг я ощутил острую боль в плече. Комната заколебалась и пошла кругом у меня перед глазами. Я увидел поднявшийся над моей головой молотильный цеп... Вот-вот на меня обрушится ужасный удар...
      - Жандармы! Жандармы прибыли! - воскликнул пастор, и я услыхал сигнальные звуки рожка и слова команды. Цеп все еще висел над моей головой... Затем я потерял сознание.
      Глава XXIII
      Я лежу, укутавшись в одело, в своей постели. Сестра милосердия на несколько минут открыла окно, и в комнату вливается холодный зимний воздух. Это очень приятно. У меня ничего не болит, и я даже могу двигать рукой. Меня только раздражает, что я небрит,- я ощущаю на своем лице отросшую бороду, а я этого терпеть не могу. Мне хочется встать и пройтись по комнате, но сестра не позволят мне этого и говорит, что необходимо спросить разрешения старшего врача.
      Как ненавижу я эту женщину! Она сидит у окна и с шумом потягивает свой утренний кофе. Ее рукоделие лежит подле нее на подоконнике. Вот она глядит на меня поверх чашки с кофе, которую только что поднесла ко рту, и ее глуповатое лицо выражает нечто вроде неодобрения. Должно быть, она желает, чтобы я лежал спокойно, а лучше всего поскорее заснул. Но я не могу спать, я не чувствую себя утомленным, хотя и не мог сомкнуть глаз почти всю ночь.
      Я не мог сомкнуть глаз и всю ночь напролет думал. Я видел барский дом, по красноватым стенам которого ползут голые побеги дикого винограда, видел колодец, садовую беседку, четырехугольную колокольню церкви и деревенские домики, над которыми постоянно, день за днем, с утра до вечера, нависает белый туман. Как о потерянном рае вспоминал я о своей бедной и скромной комнатке, в которой Бибиш стала моей любовницей. Бибиш! Как изменилась она в ту страшную ночь! Какое безумие овладело ею? А морведские обыватели! Что побудило их, подобно стае диких волков, напасть на этого безобидного мечтателя барона фон Малхина?
      Я не находил ответа на эти вопросы. Я гнал от себя мучительные мысли, стараясь больше не думать об этом. Мне казалось, что на моей груди лежит тяжелый камень, и я никак не могу избавиться от этого бремени.
      Только под утро мне удалось заснуть.
      * * *
      В комнату вошел старший врач со своими ассистентами. На этот раз он не стал менять мне повязку.
      - Ну что? Как вы себя чувствуете сегодня? Хорошо ли спалось? Чувствовали боли в голове? Как насчет аппетита? Посредственный, говорите? Ну ничего, со временем он восстановится. И все-таки заставляйте себя есть. Да, о чем же я хотел вас спросить?.. Ага! Что все-таки там у вас произошло с молотильным цепом? Вы обещали мне рассказать об этом.
      - Вы же все равно не верите,- сказал я.- Да вы и не хотите верить.
      Он погладил свою остроконечную бородку.
      - Вы предубеждены против меня,- сказал он.- Я принципиально верю всему, что говорят мои пациенты. Мои пациенты всегда правы.
      Однако он больше не вернулся к этой теме. Дав сестре милосердия необходимые указания по поводу моей диеты, он повернулся к дверям и собрался уходить. Я удержал его и попросил прислать мне парикмахера.
      - Я распоряжусь на этот счет,- сказал доктор Фрибе и записал что-то в свой блокнот. Старший врач улыбнулся.
      - Вот и хорошо! Значит, мы снова возвращается к жизни,- заметил он.Вы начинаете заботиться о своей внешности, а это хороший признак.
      Врачи удалились, а пять минут спустя в комнату вошел князь Праксатин о кисточкой и бритвенными принадлежностями в руках.
      У него было очень недовольное выражение лица, как если бы возложенное на него поручение было ему чрезвычайно неприятно.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10