Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Хроники вампиров (№9) - Черная камея

ModernLib.Net / Ужасы и мистика / Райс Энн / Черная камея - Чтение (стр. 9)
Автор: Райс Энн
Жанр: Ужасы и мистика
Серия: Хроники вампиров

 

 


Иногда Гоблин начинал приплясывать под музыку Пэтси, и, как случается со многими духами, танец его захватывал: он раскачивался из стороны в сторону, смешно и глупо жестикулируя руками, и откалывал такие коленца, на которые не способен ни один мальчик из плоти и крови. Он словно превращался в кеглю, которая пошатывается, но никак не может упасть, и я тогда чуть не умирал со смеху, глядя на его трюки.

Я тоже пристрастился к этим танцам и, как его единственный партнер, пытался копировать все па. А когда Пэтси выходила из гаража перекурить и замечала меня, то всякий раз кидалась ко мне, как коршун, и осыпала поцелуями, причитая при этом: "И все же ты чертовски милый парнишка". Она как-то странно произносила эту фразу, словно соглашаясь со своим противником в споре, но ведь никто ей и не возражал, разве что этот спор она вела сама с собой.

Кажется, я считал ее своей двоюродной сестрой, и так продолжалось дотех пор, пока шумные стычки Пэтси и Папашки не раскрыли мне глаза.

Причиной жарких ссор между ними были финансовые проблемы. Папашка отказывался снабжать Пэтси деньгами, хотя, как я теперь знаю, в семье их всегда было полно. Но Папашка заставлял Пэтси буквально выколачивать из него каждый пятицентовик. Насколько я понимаю, Папашка отказывался вкладывать в нее средства как в певицу. Иногда их ссоры доводили меня до слез.

Однажды, когда я сидел за своим детским столиком в кухне вместе с Гоблином, а Пэтси и Папашка затеяли очередное сражение, Гоблин взял мою руку, в которой был зажат карандаш, и вывел одно слово: "плохо". Я был рад тому, что написал он это совершенно правильно. А потом он придвинулся ко мне совсем близко и попытался обнять одной рукой, но в те дни его тело еще не было гибким. Я понимал, что он хочет утешить меня. Гоблин так старался, что стал невидимым, но я все равно чувствовал, как он прижимается к моему левому боку.

В иные дни, когда Пэтси сражалась за деньги, Гоблин тянул меня из комнаты, и ему не приходилось прилагать для этого много усилий. Мы с ним бежали наверх, в детскую, куда не доносился шум ссоры. Он мог подниматься по ступеням со мной, а то вдруг исчезал и появлялся вновь уже на верхней площадке лестницы.

Во время ссор в кухне Милочка из-за своего смирения не смела противоречить Папашке, но время от времени подкидывала дочери деньжонок. Я видел это, а Пэтси каждый раз осыпала Милочку поцелуями и без конца приговаривала:

"Мамочка, даже не знаю, что бы я без тебя делала".

Потом она отправлялась в город на заднем сиденье чьего-либо мотоцикла или на собственной машине – видавшем виды ободранном фургончике, на обоих бортах которого краской из баллончика было выведено: "Пэтси Блэквуд". Тогда в течение по меньшей мере трех дней мы не видели Пэтси и в студии царила тишина.

Одним ужасным вечером я впервые осознал, что Пэтси приходится мне гораздо более близкой родственницей, чем я предполагал прежде. Она и Папашка кричали друг на друга во все горло, и в какой-то момент он вдруг заявил:

"Ты не любишь Квинна".

А после добавил:

"Ты не любишь собственного мальчика. Будь ты хорошей матерью, в этом доме никто и никогда не услышал бы ни о каком Гоблине. Ему не был бы нужен какой-то там Гоблин".

В ту же секунду я понял, что это правда, что Пэтси – моя мать. Слова Папашки прочно засели в памяти, вызвав какие-то смутные чувства, и меня вдруг разобрало любопытство: мне нестерпимо захотелось расспросить деда, выяснить, что он имел в виду. А еще от мысли, что Пэтси меня не любит, боль пронзила грудь и живот, хотя до этой минуты мне, скорее всего, было все равно.

"Ты никудышная мать, вот ты кто, да к тому же шваль!" – тем временем продолжал вопить Папашка.

И тогда Пэтси схватила большой нож и набросилась на Папашку, но он одной рукой зажал оба ее запястья. Нож упал на пол. Пэтси в бешенстве заявила отцу, что ненавидит его и если бы смогла, то убила бы, что отныне ему лучше бы держать ухо востро и что это не она, а он не любит собственного ребенка.

Из того, что было потом, помню только, что оказался на дворе, возле флигеля, из окон которого лил свет, а Пэтси сидела в деревянном кресле-качалке перед распахнутой дверью гаража-студии и плакала. Я подошел к ней и поцеловал в щеку, и тогда она повернулась ко мне и крепко обняла. Я чувствовал, что Гоблин пытается утянуть меня в сторону, но не хотел отходить от Пэтси, не хотел, чтобы она чувствовала себя такой несчастной. Я велел Гоблину поцеловать Пэтси.

"Прекрати разговаривать с этой тварью! – закричала Пэтси, мгновенно превращаясь в совершенно другого, слишком хорошо знакомого мне человека. – Меня просто убивает, когда ты обращаешься к этой дряни, я даже не могу находиться с тобой рядом, когда ты с ней разговариваешь. А ведь потом говорят, что я плохая мать!"

Я послушно перестал обращаться к Гоблину и целый час, а может, и больше целовал Пэтси. Мне нравилось сидеть у нее на коленях. Мне нравилось, когда она меня качала. От нее хорошо пахло. Мне нравился даже запах ее сигареты. Я уже тогда понял своим детским умишком, что теперь все пойдет иначе.

И я понял еще одно. Прильнув к Пэтси, я ощутил что-то темное, гнетущее, что-то похожее на отчаяние. Мне не раз говорили, что в таком возрасте я не мог чувствовать ничего подобного, но это не так. Я действительно всем своим существом ощущал ее смятение и потому еще теснее прильнул к Пэтси и не обращал внимания на Гоблина, хотя тот пританцовывал вокруг и тянул меня за рукав.

В тот же вечер Пэтси поднялась сюда посмотреть телевизор со мной, Гоблином и Маленькой Идой, чего раньше никогда не бывало, и мы вместе чуть не надорвали от хохота животики, хотя что именно показывали, я сейчас уже не помню. Осталось впечатление только о том, что Пэтси вдруг стала моим другом, а я все время думал о том, какая она милая. Я всегда считал ее очень симпатичной. А еще я не перестал любить Папашку. В общем, я так и не сумел выбрать между двумя дорогими мне людьми.

С того дня мы с Пэтси продолжали обмениваться объятиями и поцелуями. Такие проявления чувств всегда приветствовались на ферме Блэквуд, и теперь Пэтси тоже подключилась к нашей компании, во всяком случае, если дело касалось меня.

Годам эдак к шести я получил почти полную свободу и уже отлично знал, что нельзя играть слишком близко к болоту, которое подступало с запада и юго-запада.

Если бы не Гоблин, моим любимым местом стало бы старое кладбище, которое, как я уже говорил, когда-то обожала и моя прапрапрабабушка Вирджиния Ли.

Я уже упоминал, что это место всегда пользовалось особенным успехом у гостей, а больше всего им нравилась история о том, как Безумец Манфред, желая доставить удовольствие и успокоить душу Вирджинии Ли, восстановил все до единого надгробия. Рабочие также привели в порядок чугунную кладбищенскую ограду с причудливым узором и покрасили ее черной краской, да и каменный остов разрушенной церкви с остроконечной крышей каждый день очищали от листьев. В этой маленькой церквушке всегда громкое эхо. Я любил заходить туда, произносить "Гоблин!" и слушать, как это имя возвращается ко мне, а Гоблин тем временем складывался пополам от беззвучного смеха.

Корни четырех дубов, что растут по периметру, покорежили не только часть ограды, но и несколько прямоугольных плит на могилах, но что поделать с такими огромными деревьями? Ни один из моих родственников никогда не стал бы рубить деревья, а у этих четырех дубов и вовсе были даже свои имена.

Дуб Вирджинии Ли растет в дальнем конце кладбища, отделяя его от болота, рядом стоит Дуб Манфреда, а с той стороны, что обращена к дому, – Дуб Уильяма и Дуб Оры Ли. Все они невероятно огромные, раскидистые, с могучими, тяжелыми ветвями, клонящимися до самой земли.

Я любил играть там, пока Гоблин не начал свою кампанию.

Мне, должно быть, исполнилось лет семь, когда я впервые увидел на кладбище привидение. Отчетливо помню, как это произошло. Мы с Гоблином резвились, а издалека до нас доносились ритмичные удары – репетировала последняя группа Пэтси. Мы играли не на самом кладбище, а возле Дуба Оры Ли, который растет ближе всех к дому. Я как раз пытался взобраться на одну из его длинных ветвей.

Непонятно почему, но я вдруг повернул голову направо и увидел небольшую группу людей: двух женщин, мужчину и мальчика. Все они медленно плыли над заброшенными, тесно расположенными могилами. Я даже не испугался и, кажется, тогда подумал: "Вот, значит, какие они – привидения, о которых все говорят" – и продолжал молча, как завороженный, за ними наблюдать. Меня поразило, что все они выглядели полупрозрачными и висели над землей, словно сотканные из воздуха.

Тут их заметил и Гоблин. В первую секунду он не шелохнулся, а только смотрел на них, как и я, не отводя глаз, а потом словно обезумел и принялся дико жестикулировать, чтобы я спустился с дерева и ушел в дом. К этому времени я уже выучил язык его жестов, поэтому отлично понял, чего он от меня требует. Но уходить не собирался.

Я уставился на эту группку, дивясь их пустым, ничего не выражающим лицам, бесцветной плоти, простой одежде и тому, что все они смотрели на меня.

Спустившись с дерева, я подошел к чугунной ограде. Призрачное общество по-прежнему глазело на меня, и теперь, вспоминая, я понимаю, что их взгляд несколько изменился. Он стал напряженным и даже требовательным, хотя в то время я, конечно, не знал этих слов.

Постепенно фигуры начали растворяться в воздухе и вскоре, к моему величайшему разочарованию, совсем исчезли. Я слушал тишину, словно постиг какую-то величайшую тайну, всматривался в ряды могил, а затем перевел взгляд на могучие дубы, и у меня появилась совершенно четкая уверенность, что они все время за мной наблюдают, что они видели, как я переглядывался с привидениями, и что они обладают не только способностью все видеть и сознавать, но и собственным характером.

Тогда эти деревья породили в моей душе настоящий ужас, и, глянув вниз со своего холма на болото, где сгущалась тьма, я вдруг понял, что гигантские кипарисы тоже живут своей тайной жизнью, за всем следят, все видят и слышат, как видят и слышат только деревья.

У меня закружилась голова. К горлу подступил тошнотворный комок. Я увидел, как зашевелились ветви и оттуда очень медленно выплыли те же самые привидения, такие же бледные и жалкие, как прежде. Они пытливо вглядывались в мое лицо, но я упрямо оставался на месте, делая вид, что не понимаю безумной жестикуляции Гоблина, а потом вдруг попятился, споткнулся, чуть не упал и бросился бегом к дому.

Я направился, как всегда, прямиком в кухню, а Гоблин тем временем скакал вприпрыжку рядом.

Услышав мою историю, Милочка крайне встревожилась. К этому времени она уже очень располнела и, как я уже говорил, редко покидала свой пост в кухне. Так вот, выслушав мой сбивчивый рассказ, она обняла меня и решительно заявила, что никаких привидений на кладбище нет и что отныне мне вообще не следует туда ходить. Мне хоть и было мало лет, я сразу уловил противоречие, к тому же я был уверен в том, что видел, и никто не смог бы убедить меня в обратном.

Папашка занимался постояльцами в передней половине дома, и я не помню, чтобы он как-то отреагировал.

Но Большая Рамона, бабушка Жасмин, работавшая в кухне вместе с Милочкой, проявила большое любопытство, услышав о привидениях, и начала меня расспрашивать, что да как, какой рисунок был на платьях женщин и были ли мужчины в шляпах. Она, несомненно, верила в привидения и теперь принялась заново рассказывать знаменитую историю о том, как застала призрак моего прапрадеда Уильяма в гостиной, когда тот шарил по столу в стиле Людовика XV.

Но вернемся к видению на кладбище – к Потерянным Душам, как я начал их называть. Милочка здорово перепугалась и заявила, что пора отправить меня в детский сад, где я познакомлюсь с другими ребятишками и буду весело проводить время.

Вот так вышло, что однажды утром Папашка отвез меня на пикапе в частную школу в Руби-Ривер-Сити. Через два дня меня оттуда вышвырнули, объяснив это тем, что я чересчур много разговаривал с Гоблином, мямлил и бормотал, не произнося слова до конца, и не сумел найти общего языка с другими детьми. Кроме того, Гоблину там очень не понравилось. Он все время строил рожицы воспитательнице, а потом взял мою левую руку и переломал все цветные карандаши.

Я вернулся туда, где и хотел быть, – то шпионил за Пэтси, подслушивая, как она сочиняет песни, то помогал Папашке высаживать в ряд вдоль фасада дома красивые анютины глазки, то лакомился глазурью для кекса, оставленной остывать в миске, пока Милочка, Большая Рамона и Маленькая Ида пели "Пойди, пожалуйся тетушке Роди", или "Я работаю на железке", или какие-то другие давно забытые, к моему стыду, песни.

В том же году мне еще несколько раз доводилось видеть на кладбище Потерянные Души. Они не менялись. Медленно передвигались по воздуху, смотрели на меня во все глаза – и больше ничего. Видимо, они были как-то связаны друг с другом – плывущая по воздуху компания, от которой ни один дух не мог отделиться по собственной воле. Я даже не уверен, были ли они наделены индивидуальностью в том смысле, какой мы вкладываем в это слово. Но похоже, что все-таки наделены, если судить по тому, как они провожали меня взглядами.

К тому времени, когда тетушка Лоррейн Маккуин вернулась домой, меня успели исключить по крайней мере из четырех школ.

Я тогда впервые ее увидел, хотя, как тетушка с большим энтузиазмом сообщила в перерывах между теплыми объятиями и душистыми поцелуями, оставлявшими на коже следы от губной помады, она несколько раз приезжала в Блэквуд-Мэнор, пока я был младенцем. А еще она протянула мне огромную белую коробку с узорами и угостила вкуснейшими конфетами – "Вишней в шоколаде".

В тот далекий день я впервые переступил порог тетушкиной спальни, располагавшейся там же, где и сейчас.

Даже если посчитать постояльцев, побывавших в Блэквуд-Мэнор, тетушка Куин была самой красивой женщиной из всех, кого я когда-либо видел. Я все никак не мог отвести взгляда от ее туфелек на шпильках, с ремешками вокруг щиколоток. Теперь я назвал бы ее великолепной, а в то время просто с удовольствием вдыхал пряный аромат духов – они назывались "Табу" – и перебирал пальцами мягкие белые локоны.

По моим подсчетам, ей в то время было около семидесяти, но выглядела она моложе Папашки, собственного двоюродного внука, или Милочки, – а ведь они оба тогда едва разменяли пятый десяток.

Тетушка Куин в ту пору наряжалась исключительно в белые шелковые костюмы, сшитые на заказ, – это был ее любимый стиль в одежде. Помнится, я уронил ей на юбку шоколадную конфету, но она беспечно заметила, чтобы я не беспокоился, потому что у нее таких костюмов целая тысяча, а потом весело рассмеялась и заявила, что, как она когда-то и предсказывала, я наделен "блестящим умом".

Ее комната утопала в белом: белые шелка и кружева на балдахине над кроватью, белые прозрачные занавески с оборками на окнах, даже белые лисьи шкурки с настоящими звериными головами и хвостами, которые она набросила на стул. Она рассказала мне, что обожает белый цвет, и продемонстрировала свой маникюр – ногти были покрыты белым лаком, – а также камею на воротничке блузки: белую резьбу на бледно-розовом коралле. По ее словам, последние тридцать лет, с тех самых пор как умер ее муж, Джон Маккуин, ей просто необходимо, чтобы все вокруг было белым.

"Но, кажется, я начинаю уставать от этого цвета, – заявила она трагическим голосом. – Я очень любила твоего дядю, Джона Маккуина, а до него не любила ни одного мужчину. И больше никогда не выйду замуж. Но я готова к новой цветовой гамме. Уверена, твой дядюшка, Джон Маккуин, одобрил бы меня. Как ты думаешь, Тарквиний, стоит ли мне купить костюмы других цветов?"

Когда она произнесла эти слова, в моей юной жизни наступил решительный поворот. Раньше никто не задавал мне таких серьезных, по-настоящему взрослых вопросов. Да и вообще, она обращалась со мной как со взрослым. С той же секунды я полюбил ее с безграничной преданностью.

Не прошло недели, как она уже демонстрировала мне образчики цветного дамаста и атласа, спрашивая, какой из этих цветов, по моему мнению, самый милый и радостный. Пришлось признаться, что самым радостным мне кажется желтый, после чего я взял ее за руку и повел в кухню, чтобы показать висевшие там желтые занавески. Она тогда очень долго смеялась и в конце концов сказала, что желтый навевает ей мысли о масле.

Комнату она все-таки убрала в желтых тонах! Сплошные легкие летние ткани, такие же воздушные, как те белые, что использовались раньше, но в желтом цвете вся комната преобразилась, стала волшебной, и, откровенно признаюсь, она никогда больше не нравилась мне так, как после той первой перемены.

В течение многих лет тетушка не раз меняла цветовую гамму отделки, заказывала новые шторы, драпировки и обивку. Покупала она и новые наряды самых разных цветов. Но в тот первый день, во всем белом, она казалась мне поистине королевской особой, и я помню, как наслаждался ее красотой, изысканностью манер и речи.

Что касается камеи, она тут же все мне о ней рассказала: это было изображение мифической богини Гебы, подносящей чашу Зевсу, в то время как он, главный среди всех богов, принял облик орла и погрузил клюв в напиток.

А Гоблин все это время дулся, стоя в дверях и засунув руки в карманы комбинезончика. В конце концов я обернулся и позвал его в комнату, чтобы показать тетушке Куин. Полагаю, я старался как мог, описывая Гоблина, поскольку никто, кроме меня, насколько я знал, не мог его разглядеть. Но я мог бы поклясться, что она посмотрела именно туда, где стоял Гоблин, и у меня шевельнулось подозрение – просто легкое подозрение, не больше, – что она все-таки увидела его, по крайней мере, на секунду, когда прищурилась.

Потом тетушка Куин быстро перевела взгляд на меня и очень нежно поинтересовалась:

"Он доставляет тебе радость?"

Я снова опешил, как в тот раз, когда она задала свой первый "взрослый" вопрос, и, кажется, пробормотал что-то – мол, Гоблин всегда где-то рядом, если только не прячется, – по сути, так и не ответив напрямую.

А затем Гоблин потащил меня за рукав из комнаты.

"Веди себя хорошо, Гоблин!" – велел я точно так, как иногда говорила мне Милочка: "Веди себя хорошо, Квинн!"

И Гоблин, надув губы и состроив рожицу, исчез.

Я закатил рев. Тетушка Куин очень расстроилась и спросила, в чем дело. Я ответил, что теперь Гоблин очень долго не вернется. Он выждет, чтобы я поплакал подольше, и только тогда снова появится.

Тетушка надолго замолкла, обдумывая мои слова, а потом посоветовала не плакать.

"Знаешь, что я думаю, Квинн? – сказала она. – Я думаю, если ты успокоишься и притворишься, что Гоблин тебе не нужен, он сразу вернется".

Так я и поступил. Сначала помог ей и Большой Рамоне разобрать чемоданы, потом играл с камеями, которые тетушка разложила на своем любимом мраморном столике. А вскоре появился и Гоблин. Украдкой заглянув в приоткрытую дверь, он с мрачным видом вошел в комнату.

Тетушку Куин ничуть не раздражало мое бормотание, пока я объяснял ему, кто она такая, что все называют ее мисс Куин, но для нас она тетушка Куин. Большая Рамона попробовала было шикнуть на меня, велев замолчать, но тетушка Куин стала на мою сторону.

"Смотри, Гоблин, больше не убегай", – сказала она.

Несмотря на ее уверения в обратном, я не сомневался, что тетушка видит моего призрака, хотя она заявляла, будто верит мне на слово, когда я говорю, что Гоблин присутствует в комнате.

Тетушка Куин неизменно разговаривала со мной как со взрослым. А вскоре я переехал в ее комнату и спал рядом с ней на кровати. Она велела привезти из города несколько белых мужских футболок большого размера, и я носил их вместо ночных рубашек. Свернувшись калачиком, я прижимался к ней, совсем как к Маленькой Иде, и засыпал так крепко, что даже Гоблину не удавалось меня разбудить, пока тетушка Куин не велела вставать.

Маленькая Ида поначалу расстроилась, ведь мы делили с ней постель с тех пор, как я был младенцем, но тетушка Куин сумела ее успокоить.

Белый полог над нашими головами нравился мне гораздо больше, чем подбитый атласом балдахин в моей спальне наверху.

Позволь мне теперь перейти к другому воспоминанию – скорее всего, того же самого периода.

Мы с тетушкой Куин отправились в Новый Орлеан на ее огромном длинном лимузине. Прежде мне не доводилось ездить в такой машине, но я почти ничего не запомнил, разве только, что слева от меня сидела тетушка Куин, а справа – Гоблин, который изо всех сил старался быть видимым, но то и дело становился прозрачным.

Больше всего мне запомнился тот момент, когда мы высадились на теневой стороне улицы, кирпичный тротуар которой был на всем протяжении усыпан розовыми лепестками, – такой красоты я прежде не видел. Жаль, я забыл, где находится эта улица. Спрашивал у тетушки Куин, но она не помнит.

Даже не знаю, откуда взялись эти розовые лепестки – то ли с длинного ряда лагерстремий[12], то ли с японских магнолий. Мне почему-то кажется, что это были лепестки лагерстремий, осыпавшиеся после дождя. Никогда не забуду эту дорожку, прелестную тропу из цветочных лепестков, словно кто-то специально их рассыпал, чтобы шагавшие по ней люди попадали из реальности в мечту.

Даже сейчас, когда собственное существование кажется мне невыносимым, я вызываю в памяти тот тротуар, неяркий свет, ощущение покоя и красоту розовых лепестков – и это воспоминание позволяет мне вновь вздохнуть полной грудью.

Все это не имеет никакого отношения к моему рассказу, разве только подтверждает, что я уже тогда был способен замечать такие вещи и чувствовать красоту. А имеет отношение то, что мы пошли в гости к какой-то очень жеманной и неестественной даме, гораздо моложе тетушки Куин, и вся комната у нее была завалена игрушками. Там я впервые увидел кукольный домик. Не зная, что мальчики не должны обращать внимание на кукольные домики, я, разумеется, очень им заинтересовался и предпочел всем другим игрушкам.

Но дама, как я сейчас вспоминаю, быстро взяла ситуацию в свои руки и засыпала меня вопросами, перейдя на жеманное сюсюканье. Почти все ее расспросы касались Гоблина, который угрюмо и злобно на нее поглядывал. Мне не понравился ласковый тон, каким она спрашивала: "Гоблин плохо себя ведет?" или "А тебе не кажется иногда, что Гоблин делает то, что тебе самому хотелось бы сделать, но ты не можешь?"

Хоть я и был мал, но сразу понял, куда она клонит, поэтому совсем не удивился, когда на обратном пути тетушка Куин позвонила Папашке прямо из лимузина и сказала, не обращая внимания ни на меня, ни на Гоблина, сидевшего рядом: "Томас, это просто воображаемый дружок. С возрастом все пройдет. Он смышленый мальчик, а друзей у него нет. Поэтому у нас и появился Гоблин. Беспокоиться абсолютно не о чем".

Вскоре после моей прогулки по красивой дорожке, усыпанной лепестками, и встречи с женщиной-психологом Папашка отвез меня в новую школу. Я сразу ее страстно возненавидел, как и все прежние, громко, не замолкая ни на минуту, разговаривал с Гоблином и еще до обеда был отправлен домой.

Через неделю Папашка предпринял дальнюю поездку, отвез меня в Новый Орлеан, в еще более престижный детский сад, но с тем же результатом. Гоблин строил рожицы детям, а я их всех ненавидел. А еще меня раздражал голос учительницы, которая разговаривала со мной как с идиотом, так что вскоре явился Папашка на грузовичке и отвез меня обратно туда, где я и хотел быть.

Тут у меня начинаются очень яркие, правда, обрывочные и сумбурные воспоминания.

Меня заперли в какую-то больницу. И вот я то сижу в маленькой квадратной комнатушке, а то вдруг снова оказываюсь в огромном помещении для игр, где тоже стоит кукольный домик, и знаю, что из-за зеркала за мной наблюдают какие-то люди – об этом мне сообщил Гоблин. Это место Гоблину очень не понравилось. Люди, которые потом пришли и задавали мне вопросы, держались так, словно они мои самые близкие друзья, хотя, конечно, ими не были.

"Где ты выучил все эти трудные слова?"

"Ты говоришь, что больше всего радуешься независимости. А ты знаешь, что означает слово "независимость"?"

Конечно, я знал и не замедлил объяснить: это когда я сам по себе, ни в школе и не в этом месте, откуда я вскоре и вышел с чувством, что заработал свободу благодаря одному только упрямству и отказу вести себя хорошо. Но этот случай очень сильно меня напугал. Помню, я истерично разрыдался и бросился в объятия Милочки, а она все всхлипывала и всхлипывала.

Не помню, было ли это в первый вечер после моего возвращения домой или через некоторое время, знаю только, что вскоре тетушка Куин уверила меня, что я больше никогда не окажусь в таком месте, как та "больница".

А через несколько дней я узнал, что все эти поездки организовала тетушка Куин, потому что Пэтси в моем присутствии начала громко укорять ее в этом. Я растерялся – ведь мне очень хотелось любить тетушку Куин.

И когда она, покачав головой, призналась, что совершила ошибку, я испытал огромное облегчение. Заметив это, тетушка поцеловала меня и поинтересовалась, как поживает Гоблин, а я ответил, что он рядом со мной.

И снова я мог бы поклясться, что она его увидела, я даже заметил, что Гоблин как-то приосанился и начал красоваться перед нею. Но тетушка только сказала, что если я люблю Гоблина, то она тоже его полюбит. Я разрыдался от радости, и Гоблин тоже залился слезами.

Мое следующее воспоминание о тетушке Куин связано с тем, как она, сидя рядом со мной за детским столиком в этой самой комнате, учила меня писать слова карандашом – длинный список вещей, находившихся в спальне: кровать, стол, стул... – а потом терпеливо наблюдала, как я передавал все эти премудрости Гоблину.

"Гоблин помогает тебе запоминать, – совершенно серьезно сказала мне тетушка. – Мне кажется, Гоблин и сам по себе очень умен. Как ты думаешь, а он знает какое-нибудь слово, неизвестное нам? Из тех, что мы еще не изучали".

Я вздрогнул от неожиданности и хотел было ответить "нет", но Гоблин опустил свою руку на мою и коряво вывел: "Стой", а потом другие слова: "Уступи дорогу" и "Школа".

Я рассмеялся, гордясь своим приятелем. Но Гоблин на этом не остановился, и вскоре на бумаге появились новые каракули: "Река Руби".

Я услышал, как тетушка Куин тихо охнула.

"Объясни мне значение каждого из этих слов, Квинн", – попросила она.

Я вспомнил, что "Стой" и "Уступи дорогу" – это знаки, которые мы видели на шоссе, но слова "Школа" и "Река Руби" не сумел даже прочитать.

"Спроси Гоблина, что они означают", – велела тетушка.

Я подчинился, и Гоблин беззвучно все объяснил, вложив мне в голову свои мысли. "Стой" означало, что нужно остановить машину, "Уступи дорогу" – притормозить, "Школа" – что где-то рядом дети и следует замедлить ход, а "Река Руби" – это название воды, над которой машина проезжает, когда мы отправляемся по магазинам.

Никогда не забуду, какой серьезной сразу стала тетушка Куин.

"Спроси у Гоблина, как он все это узнает", – сказала она, но Гоблин в ответ лишь отрицательно покачал головой, скосил глаза и начал приплясывать.

"Думаю, он сам не знает как, – повернулся я к тетушке. – Наверное, просто наблюдает и прислушивается".

Видимо, тетушка осталась довольна таким ответом, чему я был весьма рад, потому что прежнее серьезное выражение на ее лице очень меня напугало.

"Что ж, все это не лишено смысла, – сказала она. – И вот что. Почему бы тебе не попросить Гоблина, чтобы он каждый день учил тебя чему-то новому? Он может начать прямо сейчас и показать нам еще несколько новых слов".

Мне пришлось объяснять тете, что на сегодня Гоблин покончил с учением. Ему никогда не нравилось подолгу заниматься одним делом. Пороху не хватало.

Но в последующие месяцы я исполнил просьбу тетушки, и Гоблин научил меня массе новых, хотя и самых обычных слов. Все без исключения, даже Папашка и Милочка, считали это полезным. А кухонная братия наблюдала за процессом обучения даже с каким-то благоговением.

Я выводил корявыми буквами: "рис", "кока-кола", "мука", "лед", "дождь", "полиция", "шериф", "ратуша", "почта", "театр", "метизы"[13], «аптека», «магазин» – и давал определения этим словам так, как объяснял их мне Гоблин, и это объяснение сопровождалось не только правильным произношением, которое он мне внушал, но и картинками. Я видел ратушу. Видел почту. Видел театр. И сразу же связывал между собой звуковой ряд слова и его значение – все это благодаря Гоблину.

Вспоминая об этом любопытном процессе обучения, я сознаю, что Гоблин, которого я всегда считал ниже себя по уму, обыкновенным забиякой и проказником, оказывается, гораздо раньше меня научился связывать фонетический ряд слова с его написанием и намного опередил меня в этом умении. Он еще долго держался впереди меня. Каково же объяснение? Я уже говорил. Он наблюдал, он прислушивался и, получив определенную базу, мог развиваться дальше.

Именно это я имею в виду, когда говорю, что он схватывает все на лету, и следует добавить, что он непредсказуемый и неконтролируемый ученик. Поверь, это правда.

Но тут я должен прояснить еще один момент: хотя кухонные завсегдатаи говорили мне, что Гоблин молодец, раз научил меня стольким словам, они в него все же не верили.

Однажды вечером, когда взрослые беседовали в тетушкиной комнате, я услышал слово "подсознание". Через некоторое время кто-то повторил его вновь, и наконец, когда незнакомое слово прозвучало в третий раз, я вмешался в разговор и спросил, что оно означает.

Тетушка Куин объяснила, что Гоблин живет в моем подсознании и что, когда я подрасту, он, скорее всего, исчезнет. Но сейчас я не должен волноваться по этому поводу. Пройдет время – и мне уже не захочется, чтобы Гоблин был рядом, так что "ситуация" разрешится сама собой.

Я знал, что тетя ошибается, но слишком ее любил, чтобы противоречить. К тому же она вскоре намеревалась уехать. Страсть к путешествиям звала тетушку в дорогу, тем более что ее друзья собрались по какому-то особому случаю в одном из мадридских дворцов. О разлуке с ней я мог думать только со слезами.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34, 35, 36, 37, 38, 39, 40, 41, 42