Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Нет повести печальнее на свете...

ModernLib.Net / Социально-философская фантастика / Шах Георгий Хосроевич / Нет повести печальнее на свете... - Чтение (стр. 10)
Автор: Шах Георгий Хосроевич
Жанр: Социально-философская фантастика

 

 


– Рассказывайте.

Молодые люди переглянулись: могут ли они довериться совершенно незнакомому человеку, хотя и отнесшемуся к ним великодушно? Дезар угадал их сомнения.

– Говорите, как на исповеди. Я не причиню вам зла, если уж согласился из-за вас проявить нелояльность к властям.

– Позволь мне, Ром, – сказала Ула и, опустив лишь интимные подробности, поведала историю их любви, радостную и печальную. Дезар слушал не перебивая. У него была манера прикрывать глаза веками, временами казалось, что философ погрузился в сон. Но, когда Ула в нерешительности замолкала, он кидал на нее острый взгляд, давая понять, что ждет продолжения.

Ром слушал свою возлюбленную и заново переживал перипетии их одиссеи: первую встречу, свои занятия математикой, памятный матч в мотокегли, сцену у балкона, бегство, приключения в гостинице, оборону дома Ферфакса, ночь в камере мантуанской префектуры. Попытавшись представить, как должна восприниматься вся эта история со стороны, он впервые задумался над ее сокровенным смыслом. Начавшись обыденным образом, события развивались в ней со стремительным нарастанием. Зародившееся у них чувство – сам по себе не слишком приметный факт: кому какое дело до того, что юноша и девушка полюбили друг друга, таких миллионы! Но как песчинка, сорвавшаяся с вершины, оно вызвало обвал, и с каждым днем все больше людей, кто по своей охоте, а кто силою обстоятельств, вовлекается в решение их судьбы. Почему вокруг них бушуют страсти, какое значение имеет для других, поженятся они и обретут право на счастье или будут навсегда разлучены? Кажется, он начинает находить ответ на эти вопросы.

Ула закончила свое повествование и взглянула на Рома, справляясь, не пропустила ли она что-нибудь важное. Нет, не пропустила, ответил ей Ром глазами. Напротив, помогла мне понять, что мы защищаем не только свое чувство, но и право других любить по свободному выбору. Ах ты моя милая, драгоценное мое существо!

После продолжительного молчания Дезар извлек трубку изо рта и произнес непонятную фразу:

– Раньше или позже клубок должен был размотаться, но кто мог предвидеть, с какой ниточки это начнется! – Поймав вопрошающий взгляд Улы, он улыбнулся. – Поговорим по душам позже, а сейчас я хотел бы разузнать, что происходит в мире, и принять некоторые предосторожности.

– Если наше присутствие вас стесняет, скажите откровенно. Мы уйдем сразу, как только кончится облава. – Еще не завершив своей мысли, Ром пожалел о сказанном.

Философ не стал обижаться на это проявление мальчишеской щепетильности.

– Я запру вас на ключ, а вы не откликайтесь ни на какой стук, сидите тихо как мыши. Пользуйтесь всем, что есть в доме, кроме телефона: линию могут прослушивать. И вот еще что: не подходите к окнам.

Опять Ром с Улой оказались пленниками, на сей раз добровольными. Они недолго горевали над своим бедственным положением, прекрасно провели день, наслаждаясь общением друг с другом.

– Знаешь, Ула, нам ведь никто не нужен. Надо было соглашаться на Свинцовые горы. Друзья помогли бы тебе удрать от своей бабки, и мы зажили бы на славу. Я выстроил бы образцовую ферму, растил капусту и пас свиней.

– А я?

– Ты готовила бы обед и нянчила детей.

Вернувшись вечером, Дезар обеспокоился тем, что его гости не подают признаков жизни. Он нашел Рома и Улу на кухне, они склонились над столом, голова к голове, настолько увлеченные своим занятием, что не заметили его появления.

– Над чем вы там колдуете? – спросил философ.

Ром вздрогнул и прикрыл ладонью лежавший перед ним листок бумаги. Ула тоже смутилась.

– Я знаю, что это нехорошо, но Ула учила меня математике, – после некоторых колебаний признался Ром.

Дезар посмотрел на листок, испещренный цифрами, и сказал со вздохом:

– Какие же вы темные, дети мои, сколько дури вбили вам в головы! Ладно, поделюсь новостями. Начну с приятных: я связался из автомата с твоим наставником, и он взялся подыскать для вас убежище в Свинцовых горах.

Ром с Улой переглянулись.

– Вижу, такая перспектива вам по душе. И правильно. Я и сам бы с удовольствием променял городские удобства на чистый горный воздух и одиночество. Там хорошо размышлять над людской глупостью. Сторти взялся также переправить вас на место, заявив, что он теперь крупный спец по части побегов. Хорошего ты выбрал себе наставника, Ром. Конечно, это не так просто будет сделать, если учесть, какой поднялся вокруг вас ажиотаж. Да, вы стали настоящими героями дня, все газеты полны описанием вашей истории, о ней судачат на всех перекрестках. Гермес, кажется, начинает раскалываться на две враждующие партии: тех, кто за ваш союз, и тех, кто против. К сожалению, последних пока намного больше.

– А мои родители? – спросила Ула.

– Твоего отца, девочка, осадили репортеры, и он им заявил, что не видит ничего страшного, если его дочь выйдет замуж за агра, и готов дать ей свое благословение. Смелый человек, можешь им гордиться. Однако должен огорчить тебя. Веронская община матов предала его остракизму, твоя мать потребовала развода, а когда он, как обычно, пришел читать лекцию в Университет, студенты устроили ему обструкцию. Не плачь, – он погладил ее по голове, – все образуется. Капулетти даже этой своре клановых патриотов не затравить.

Теперь твоя очередь, Ром, крепись. По словам Сторти, в доме у вас был грандиозный скандал. Твоя мать отреклась от своего младшего сына, назвав его подлым доносчиком. Гель… так, кажется, его имя?

Ром не в состоянии был выговорить ни слова. Ах брат, родной брат мой, если что-нибудь с тобой случится, я никогда себе этого не прощу!

– Гель исчез. – Дезар достал платок и начал протирать очки.

– Что-нибудь еще? – спросил Ром с замиранием сердца.

– Да, Ром, да, милый, но ты не горюй, все утрясется.

– Говорите, прошу вас!

– Когда синьор Монтекки узнал о случившемся, ему стало плохо, пришлось вызвать «Скорую». В клинике установили диагноз: инфаркт миокарда. Но непосредственной опасности нет. Ему нужны покой и длительное лечение. Врачи сказали Сторти, что у твоего отца могучий организм, он выживет.

Ром встал с места.

– Я должен ехать к нему.

– Ты можешь так поступить, но в этом случае вам с Улой придется расстаться, и, возможно, навсегда.

Ром опустился на стул.

– Мы поедем вместе, – сказала Ула, – они не посмеют нас разлучить.

– Еще как посмеют! – возразил Дезар. – Родителям вы ничем не поможете, напротив, им будет легче, зная, что вы в безопасности. А себя загубите ни за грош. Стоит вам выйти на улицу – и забудьте друг о друге.

Он встал, выключил свет, подошел к окну, знаком подозвал их к себе. У подъезда прогуливался полицейский.

Несколько минут они просидели молча, размышляя каждый о своем.

– Вы правы, синьор, – сказала Ула. – Не знаю, как мы сможем вас отблагодарить. Мы прокляты, наша любовь приносит всем одни несчастья.

– Какая нелепость! – с непривычным для себя жаром воскликнул философ. – Вы даже не представляете, какая это благодатная и живительная сила – ваша любовь! Положительно, я должен раскрыть вам глаза на самих себя и свою роль в истории Гермеса. Готовы слушать, синьоры студенты?

Не дождавшись ответа удрученной пары, он начал говорить.

– С детских лет вам, как и всем прочим, внушается мысль, что клановая система порождена самой природой вещей и исполнена глубочайшего смысла. В действительности она противоестественна и бессмысленна. Вас убеждают, что гермеситское общество подобно цветущему оазису во вселенской пустыне. На самом деле это болото, оно поросло предрассудками, как застойный пруд порастает мхом. И вы, друзья мои, сами того не подозревая, бросили в него камушек, вокруг которого образовалась лунка чистой воды и начали отходить круги, оттесняя муть к берегам. Мхи живучи, они не терпят просвета в своей массе, будут отчаянно бороться за то, чтобы вновь завладеть всей поверхностью. Но дело их в конечном счете проиграно, ибо под ними чистая вода, питаемая родниками народной мудрости.

Затейливый образ, нарисованный воображением фила, вызвал у молодых людей смутные ассоциации. В то же время обоих смутила та беспощадная откровенность, с какой он отрицал все, во что они верили и чему привыкли поклоняться.

– Я знаю, вам нелегко примириться с мыслью, что порядок, на котором зиждется столь очевидное наше благосостояние, гнил и неправеден. Но призадумайтесь. Мир, в котором мы живем, беспредельно многолик и контрастен. Все в нем кажется разъятым, словно некое божество, подняв Вселенную, швырнуло ее оземь и она рассыпалась на кусочки, каждый из которых обрел свою, непохожую на другие, форму существования: органическую и неорганическую, природную и общественную, материальную и духовную. Потом божество начало дробить эти глыбы на осколки, разделив неорганическую, или, как ее с большой условностью называют, мертвую, природу на вещество и волну, жидкость и твердь, а живую, органическую, на флору и фауну. Последняя распалась на пресмыкающихся и млекопитающих, а те на бесчисленные виды, отряды и подотряды, включая венец творения – человека, в котором природа реализовала высшую свою способность: мыслить, то есть осознать самое себя.

Обретя сознание, человек поначалу принял окружающую его среду за нечто целое и нераздельное. Но, осмотревшись, он убедился, что в каждом ее секторе действуют свои неповторимые закономерности, и начал их исследовать. Первичное знание, mathema, – видишь, Ула, откуда происходит название твоей науки! – отражая реальность, раздробилось на отсеки. Чтобы понять устройство мироздания, понадобилась астрономия, постигнуть строение вещества – физика, разгадать секрет жизни – биология. Политическая экономия, которой у нас, на Гермесе, практически не существует, занялась изучением отношений между людьми в процессе производства и обмена, а история взяла на себя запись их деяний, чтобы сохранить для них память о прошлом и передать живущим поколениям опыт ушедших. Агрономия помогла им добывать средства пропитания, а целая семья технических наук – создавать и совершенствовать «вторую природу», от простого колеса до электронного мозга.

Но чем глубже мысль человеческая проникает в детали, тем больше она утрачивает общую перспективу. Тут ничего не поделаешь: за каждое приобретение приходится расплачиваться какой-то потерей. Уже древние мыслители на нашей прародине Земле заметили, что при всем многообразии мира в основе его лежит некая единая материальная субстанция, что различные сферы бытия тысячами зримых и незримых нитей связаны между собой, что наряду с частными закономерностями, которые определяют устройство этих сфер, существуют универсальные, обнимающие весь социальный организм, всю природу и даже Космос в целом. Разгадать их составляет цель моей науки – философии.

Универсальность бытия, чтобы быть адекватно, то есть правильно, точно понятой, требует универсальности сознания – вот, пожалуй, величайший вывод, к которому человечество пришло в итоге длительной эволюции. Такая универсальность составляет условие и гармонического развития самого человека. Но как достичь этой заветной цели? – вот вопрос. На заре цивилизации отдельные гении вроде Аристотеля, Леонардо, Гёте, Ломоносова, Гумбольдта еще в состоянии были объять необъятное. Позднее это стало просто невозможным. Даже философия, по смыслу своему призванная служить инструментом обобщения и синтеза, настолько разветвилась и обогатила свои кладовые, что сколько-нибудь серьезное овладение ею стало нуждаться в глубокой специализации, требующей целой жизни без остатка. Притом овладение даже не всей наукой, а лишь одним из ее направлений – онтологией или гносеологией, логикой или историей философских учений.

Оставалось одно: с раннего детства давать каждому основательное представление о всех основных науках, а главное – формировать широту мышления, чтобы позднее, когда человек начинает специализироваться, его не покидал живой интерес ко всему, что происходит за пределами его профессии. Вы можете сказать, что нечто подобное есть и у нас. Но так называемые «смежные знания», преподаваемые в гермеситских школах, – это жалкое подобие обширной программы, позволяющей землянам избежать односторонности и обладать солидной эрудицией, оставаясь первоклассными профессионалами.

Однако и здесь существует граница, которую нельзя переступать. Как я уже говорил, углубляясь в детали, теряешь перспективу. Но есть и обратная сторона дела – стремясь охватить взглядом общую картину, упускаешь из виду частности, нередко весьма важные. На практике подобный подход чреват снижением уровня профессионального мастерства, и чрезмерное увлечение им раньше или позже привело бы общество к упадку.

Проблема приобретает тем более острый характер, что развитие науки, нарастание объема информации неизбежно сопровождаются дальнейшим углублением специализации, которая разобщает людей, усиливает отчуждение между ними, разделяет их на обособленные профессиональные группы. Что же может противостоять этой грозной опасности? Только искусство. Знаете ли вы что-нибудь о нем?

– Разумеется, – ответил Ром, – у нас часто говорят «искусный земледелец», «искусный садовод».

– Да, это рудиментарное, остаточное употребление слова. Оно означает в данном случае «умелый», «мастер своего дела». Я же веду речь о другом – об искусстве как отображении мира в художественных образах! Подавляющее большинство гермеситов не имеет о нем никакого представления, потому что у нас его нет, если не считать архитектуры и примитивной танцевальной музыки, которую сочиняют и исполняют машины.

– Значит, существует другая музыка? – спросила Ула.

– И не только музыка, но также живопись, скульптура, литература, художественный кинематограф и телевидение.

– Телевидение? – удивился Ром. – Да ведь мы каждый день смотрим передачи.

– Верно, но лишь документальные и учебные. Художественные программы нечто совершенно иное. Ты понимаешь, Ром, что я, как и вы, никогда их не видел и могу судить об этом только по вывезенным с Земли старинным книгам, которых сохранилось немного, да и те находятся под запретом. Может быть, когда-нибудь вам посчастливится увидеть, как это выглядит. А вот поэзия…

– Поэзия? Какое странное слово.

Дезар собрался было растолковать, что оно значит, но передумал, подошел к книжному шкафу и извлек из него дряхлый, пожелтевший от времени томик. Бережно раскрыв его, он начал читать нараспев, словно молитву:

Я вас любил: любовь еще, быть может,

В душе моей угасла не совсем;

Но пусть она вас больше не тревожит,

Я не хочу печалить вас ничем.

Я вас любил безмолвно, безнадежно,

То робостью, то ревностью томим,

Я вас любил так искренне, так нежно,

Как дай вам бог любимой быть другим.

Не рассчитанные на стихи апы передали подстрочный перевод. Но столь необычно и чарующе прозвучала их рифмованная мелодика, столь тонкой и благородной была заложенная в этих лаконичных строках мысль, что Ула и Ром сидели как завороженные. Они попросили Дезара продолжать, и долго еще молодые гермеситы с восторгом внимали песням русского поэта, отделенного от них невообразимым временем и пространством.

– Вы раскрыли перед нами целый мир, – с чувством сказала Ула. – Господи, до чего же мы невежественны!

– Признаться, я не понял половины из того, что вы говорили, синьор Дезар.

– Догадываюсь, Ром. Но, думаю, вы поняли главное: доведя профессионализм до абсурда, выбросив за борт искусство, основатели нашего общественного строя обрекли гермеситов на убогую жизнь. Я уж не говорю о прелестях профессионального кланизма. Испытав их на собственной шкуре, вы сами сумеете дать этому благословенному принципу надлежащую оценку.

– Кто вы? – неожиданно спросил Ром. Дезар смутился.

– Я философ, ты уже знаешь, представитель вымирающего клана. Не численно, нет. Филов у нас более чем достаточно, а вот истинных философов, увы, остались единицы.

– Я не о том. Простите, не хочу оскорбить вас, но отец рассказывал, что существует какая-то секта, выступающая против профессионального кланизма. Не помню, как она называется. Он говорил, что ее члены – самые злостные преступники.

– Тебе пришло в голову, что и я вхожу в эту секту? Кстати, они так себя и называют: универами.

Ром смущенно кивнул.

– Какой ты нескромный, – упрекнула его Ула. – Извините его, он ведь темный агр, – пошутила она, чтобы как-то разрядить обстановку.

– Почему же, я люблю прямых людей. Нет, дружок, я не принадлежу ни к каким сектам, потому что вообще не верю в бога.

8

Весь следующий день Ула и Ром провели со своим новым другом, набираясь мудрости и открывая для себя вещи, о которых не имели никакого понятия. Они были буквально оглушены этой стремительной атакой на предрассудки, укоренившиеся в их сознании, инстинктивно сопротивлялись, чтобы в конце концов уступить одну позицию за другой и позволить себя переубедить. Обращая молодых людей в свою веру, или, вернее, безверие, философ радовался тому, что тяжелая мыслительная работа отвлекала их от горьких размышлений о судьбе близких и собственном будущем, казавшемся беспросветным.

Поздно вечером в дверь позвонили, и Дезар впустил в квартиру толстую блондинку неопределенного возраста с ярко накрашенными губами и размалеванными щеками. Ула и Ром были удивлены, когда он предложил им выйти из своего убежища на кухне и познакомиться с его вульгарной гостьей.

– Синьора Петра, – представил он.

– Очень приятно, – сказала дама, пожимая руку Рома с кокетливой ужимкой. – Обожаю красивых молодых мужчин. – Затем она фамильярно потрепала Улу по щеке, что та восприняла без восторга.

– Синьора взялась вывезти вас из города и доставить в безопасное место, – объяснил Дезар.

– При том условии, что назначенная сумма будет выплачена заранее.

– Аванс вы получили, а остальное – по завершении операции.

– Цены безбожно выросли, помидоры нынче на рынке шли по двадцать сестерций, а о мясе и сказать страшно.

– Ну и что?

– А то, – нагло заявила блондинка, поправляя гигантский шиньон на голове, – что не мешало бы прибавить.

– Позвольте, вы дали согласие…

– Да, но до рынка. Кроме того, я рискую своей незапятнанной репутацией.

– В таком случае мы отказываемся от ваших услуг. До свиданья, синьора, и не забывайте, что вы обязались держать язык за зубами.

– Именно за это я оставляю у себя аванс. Мое почтение, молодые люди. – Она сотворила подобие книксена с грацией мула и мелкими шажками засеменила к выходу.

Ром и Ула с удивлением наблюдали за этой сценой. Неужели философ решился доверить их судьбу такой особе? И тут вдруг Рома озарило.

– Да это же наш ячменный бочонок! – воскликнул он.

– Ты таки узнал, негодный, – сказал Сторти, снимая с себя парик. И бросился обнимать молодых, уделив предпочтение Уле.

– Я всегда знал, что у меня выразительная спина, – сказал наставник с гордостью. – Придется показывать полиции только фасад. Но в целом испытание прошло успешно.

– Для чего понадобился этот маскарад?

– Я думал, ты умнее, сын мой. За мной установлена слежка, и не превратись я в прекрасную даму, так только навел бы на вас сбиров.[3]

– Как отец? – с тревогой спросил Ром.

– Потихоньку поправляется, не беспокойся. Что до твоей матери, то ей пришлось пожертвовать тремя своими платьями, чтобы одеть синьору Петру.

– Что за дурацкое имя?

– Прошу не оскорблять моих чувств, – возмутился наставник, теперь уже, правда, бывший. – Так звали мою первую возлюбленную. Какая была дива! Души во мне не чаяла. До сих пор пишет прелестные письма.

– А Гель?

– О нем пока ничего не известно. Не жалей, – жестко сказал Сторти, – он того не стоит.

Рому горько было слышать такой бескомпромиссный отзыв о своем брате от мягкого и великодушного Сторти, но он не стал возражать. Даст бог, Гель возьмется за ум, материнская отповедь не может пройти для него бесследно.

– Ну а сам ты, дружище, как твои дела?

– Превосходно. Меня наконец выставили из Университета, чего я давно и безуспешно добивался. Я теперь вольная птица, начну по твоему примеру изучать математику или стану философом, как наш любезный хозяин.

– Насколько я могу судить, вы философ от природы, – сказал Дезар.

– Мерси, синьор, за комплимент, хотя, будучи агром, я должен был возмутиться.

– Сторти, милый, мне так стыдно, что из-за нас вы лишились своего места, – сказала Ула.

– Не тревожься, девочка, я не пропаду. Не будем говорить об этом, сейчас у нас дела поважнее. – Он сходил в переднюю, принес оттуда саквояж, распахнул его и сказал Рому: – Вот, облачайся.

– Что там?

– Платье для племянницы синьоры Петры.

– Как, ты и меня хочешь обрядить?

– Тебя в первую очередь. Надеюсь, ты не забыл, что твоя физиономия известна всему Гермесу?

– А как же я? – спросила Ула. – Меня ведь тоже могут узнать.

– Принцип маскировки прост: тебя мы выдадим за моего племянника. Так что вы с Ромом будете брат и сестра, не вздумайте обниматься на публике. Ром, отдай ей свои штаны.

– Но я утону в них, – запротестовала Ула.

– Что-нибудь придумаем. Я захватил кучу булавок. Поражаюсь собственной предусмотрительности.

Переодевание заняло много времени, сопровождаясь смехом и шутками. Наконец философ, придирчиво осмотрев дородную синьору, которая решила провести с племянниками отдых в Свинцовых горах, нашел, что можно рискнуть.

– Однако, на чем мы поедем, ведь твоя тарахтелка, Сторти, приказала долго жить?

– Никогда тебе этого не прощу. Ее безвременная гибель оставит в моем сердце незаживающую рану.

– Вы поедете на машине моего приятеля теха, которому можно абсолютно доверять, – сказал Дезар. – Что ж, простимся, и пусть судьба будет к вам благосклонна.

– Мы никогда не забудем вас, синьор, – сказала Ула, целуя его в щеку.

– И я вас, друзья. Благодаря вам мне довелось, может быть, впервые в жизни не только рассуждать о пользе благих дел, но и самому совершить нечто полезное.

Потихоньку выбравшись из дома, они погрузили в багажник чемодан со съестными припасами, которыми снабдил их Дезар, чтобы не было нужды останавливаться в мотелях. За рулем сидел пожилой невзрачный человек, который молча пожал им руки, не став представляться, и погнал машину с места в карьер.

Путники благополучно миновали наиболее освещенную и людную часть маршрута и, казалось, могли вздохнуть с облегчением, но у самой городской черты их ожидал неприятный сюрприз: здесь спешно была сооружена застава – явление, до сих пор невиданное на гермеситских дорогах. Положительно, невинное чувство двух юных существ стало истоком целой цепи неожиданных следствий и грозило изменить весь образ жизни на планете.

Полицейский робот внимательно осмотрел водомобиль, не нашел ничего подозрительного и потребовал документы. Сторти разъяснил ему, что они выехали прокатиться, а в таких случаях брать с собой паспорта глупо. Сбир заколебался. Сторти сначала попытался заговорить его, но не учел, что имеет дело с механизмом, которого, как человека, на мякине не провести. Потом он решил взять напором и наорал на робота, обозвав его металлической дубиной. На того, привычного к подобному обращению со стороны высшей расы, ругань не подействовала. Их шумное препирательство привлекло внимание высокого, ладно скроенного человека в форме, осматривавшего другой экипаж, въезжающий в Мантую. Когда он подошел поближе, Ром и Ула, похолодев, узнали префекта.

– В чем дело, шестьдесят четвертый? – осведомился он.

– Пассажиры отказываются предъявить паспорта, ваша честь, – отрапортовал робот.

Сообразив, что перед ним большой начальник, Сторти взял дружески-почтительный тон.

– Ради бога, синьор, объясните этому ревностному служаке, что нормальные люди, отправляясь подышать, не заботятся брать с собой документы на случай встречи с полицией.

– Кто вы?

– Я римская матрона, а эти двое малюток – дети моей покойной любимой сестры. Вы не представляете, какой души была эта женщина! Мой муж, занимающий в столице крупный пост, не раз предлагал ей помощь, но она наотрез отказывалась, заявляя, что сама вырастит своих детей. И каков результат? Заморила себя непосильным трудом. Цены-то сейчас ой как подскочили, нынче у вас на рынке помидоры шли за двадцать сестерций, а о мясе и говорить страшно.

Терпеливо выслушав Сторти, что мало кому удавалось, префект сказал:

– Положим, у вас в столице цены почище. Могу я узнать, к какому клану вы принадлежите?

– Я агр, то есть, разумеется, агрянка, а это мой племянник, – кивнул он на Рома, – и племянница, – на Улу.

– Вы хотите сказать, что это племянница, а это племянник.

– Вот именно, префект, я их вечно путаю, ведь они близнецы.

– Сдается мне, что этих близнецов где-то пришлось видеть, – пробормотал префект. – Не так ли, красавица? – Он пристально посмотрел на Рома.

– Ой, префект, умоляю вас, не заигрывайте с этой кокеткой, не то она бог весть что о себе вообразит, – поспешил вмешаться Сторти. Краешком глаза он заметил, что водитель нахмурился и, опасаясь, что тот сделает какую-нибудь глупость, положил руку ему на плечо. – Вы такой видный мужчина, что будь я на десяток лет моложе…

– Вы и сейчас ничего, – вежливо отозвался префект. Сторти ухитрился зардеться. – Что с вами поделаешь, езжайте с богом. Только в километре отсюда, у мотеля, еще одна застава, там вас все равно задержат. Впрочем, выбирайтесь как знаете. – Он отступил в сторону и дал знак поднять шлагбаум.

Ром подумал, что префект, хотя и юр, тоже философ. И, может быть, даже член секты универов.

Отъехав метров триста, они достали карту и обнаружили, что где-то недалеко от магистрали отходит проселочная дорога. Отыскать ее оказалось нетрудно. Миновав препятствие, водомобиль помчался вперед.

– Ловко я его обвел, – похвастал Сторти. – А ведь это был крепкий орешек. Опытный юр, за версту видать. Понадобилось пустить в ход все мое природное обаяние и незаурядное знание мужской натуры.

Ром не стал его разочаровывать, умолчав о странном поведении мантуанского блюстителя порядка, который трижды их выручил. Ула пожала ему руку – она думала о том же. Вот они и научились понимать друг друга не только без апов, но и без слов.

В дороге путники сделали привал, подкрепились и погнали дальше. Ром и Ула задремали и проснулись, когда машина остановилась.

– Эй, сони, вытряхивайтесь, мы прибыли в рай! – весело закричал Сторти.

Они находились в центре небольшой долины – клочка ровной поверхности, окруженного высокими лесистыми холмами, позади которых тянулась гряда Свинцовых гор. Горы были небогаты рудами и потому не изуродованы карьерами, их название происходило от окраски – белесоватой, с легким оттенком голубизны. Сама же долина зеленела всходами высоких трав, главное ее украшение составлял стекавший с вершин и рассекавший ее надвое полноводный ручей. Природа, казалось, специально сотворила этот уголок для уединения и покоя.

Попрощавшись с молчаливым техом и оглядевшись, Ром и Ула обратили наконец внимание на единственное строение на поляне – небольшой коттедж, у которого остановился водомобиль. Это был двухэтажный кирпичный домик с мансардой и стеклянной верандой, покрытый красной черепицей, судя по свежему виду, только что выстроенный или основательно обновленный. Их несколько удивило, что хозяева не выходили встречать гостей. Кто они, местные жители или состоятельные горожане, проводящие здесь свой отпуск? Легко ли будет найти с ними общий язык?

Из дома вышел Сторти, заносивший туда чемоданы, и, словно догадавшись, какие вопросы волнуют его юных друзей, пригласил их войти внутрь и познакомиться с владельцами. Он показал им гостиную с камином на первом этаже, спальню и комнатушку для гостей на втором. Помещения были обставлены простой добротной мебелью, чисто прибраны и явно не обжиты.

– Где же хозяева? – спросила Ула.

– Потерпи, сейчас я вас с ними познакомлю, – ответил Сторти и повел их вниз, в кухню.

Здесь их ожидал сюрприз: стол был накрыт для завтрака, а стоявший у плиты, где жарились блины, симпатичный робот в белом переднике, на минуту оторвался от своего священнодействия и сердечно приветствовал молодых людей. Он сообщил, что его номер 10614-й, но его можно звать просто Робби. Сторти, потирая руки, поспешил усесться за стол и с ходу проглотил три блина, обильно покрывая их сметаной и умащая медом. У Рома и Улы слюнки потекли.

– В чем дело, – вопросил наставник, переведя дыхание, – почему вы не садитесь?

– Это и есть владелец коттеджа? – Ром указал на робота.

Тот захохотал.

– Последняя модель, – с гордостью сообщил Сторти. – Умеет не только смеяться, но и плакать. Не знаю, правда, куда слезы заливать, надо посмотреть инструкцию.

– Я заправляюсь сам, – обиделся робот.

– Покажи.

Крупные капли покатились но металлическим щекам.

Сторти удовлетворенно хмыкнул, обтер губы салфеткой, поднялся и принял торжественный вид.

– Ром Монтекки и Ула Капулетти, вручаю вам ключи от вашего дома, живите счастливо, и пусть мир всегда царит у вашего очага.

Он подмигнул роботу, и тот преподнес ошеломленной паре ключ.

Ула бросилась на шею Сторти, а Ром, который все еще никак не мог поверить в этот нежданный дар судьбы, спросил:

– Но объясни, откуда у тебя такие деньги?

– Если б у меня была фантастическая сумма, которую пришлось уплатить за эту райскую обитель, я предпочел бы вложить ее в банк и припеваючи жить на проценты. Увы, Ром, твой наставник нищ. Коттедж выстроила для себя какая-то богатая вдова из Флоренции и согласилась уступить его за двойную цену.

– Так кому же мы обязаны этим благодеянием? Я не уверен, что мы можем принять его.

– Успокой свою совестливую душу, сынок. Недвижимость оплачена двенадцатью талантами серебра, полученными под заклад дворца Капулетти. Боюсь, ему не поздоровится, когда об этом пронюхает синьора Марта. Так что можете принимать свое гнездо за овеществленное суперисчисление. А номер десять тысяч шестьсот какой-то, черт бы побрал эту цифирь…


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19