Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Сага о Криспе (№1) - Возвышение Криспа

ModernLib.Net / Фэнтези / Тертлдав Гарри / Возвышение Криспа - Чтение (стр. 5)
Автор: Тертлдав Гарри
Жанр: Фэнтези
Серия: Сага о Криспе

 

 


Но вскоре торговцу пришлось прерваться снова. На сей раз он припустил к лесу со всех ног. Когда он вернулся, вид у него был измученный; лицо из красного сделалось серым.

— Дамы, я бы с радостью рассказал вам еще о своем товаре, но, по-моему, пора приступить к торговле, пока меня снова не прихватило.

Купля-продажа, увы, тоже не принесла ему облегчения. Перерывы в рекламной речи ослабили ее гипнотическое воздействие на женщин, и те принялись торговаться куда упорнее, чем хотелось разносчику. Покачивая головой, он начал грузить котлы на мула.

— Слушайте, останьтесь поужинать с нами, — пригласила его одна из женщин. — Не стоит вам пускаться в дорогу в таком состоянии.

Коробейник слабо улыбнулся и отвесил ей низкий поклон.

— Вы слишком добры к бродячему торговцу. Благодарю вас.

Однако прежде чем он прикончил миску тушеных овощей, ему пришлось еще дважды сбегать опорожниться.

— Надеюсь, он поправится, — сказала вечером Таце Фостию с Криспом.

Наутро деревню разбудил истошный вопль. Крисп выбежал из дома с копьем в руке, гадая, кто на кого напал. Женщина, пригласившая коробейника на ужин, стояла возле его походной постели. На лице ее был неподдельный ужас. Крисп вместе с другими мужчинами подбежал к ней. Неужели этот подонок отплатил за гостеприимство, тем, что попытался изнасиловать ее?

Женщина вскрикнула снова. Крисп заметил, что одежда на ней в полном порядке. Тогда он глянул вниз, на постель, с которой женщина не сводила глаз.

— Фос! — вырвалось у него.

Его замутило. Хорошо еще, что желудок у него был пустой; успей он позавтракать, его бы точно вытошнило.

Коробейник был мертв. Он весь съежился и покрылся синяками; по коже расплылись большие фиолетовые пятна. Вымокшее насквозь вонючее покрывало, казалось, впитало всю жидкость, вышедшую из тела с кровавым поносом.

— Магия, — сказал сапожник Цикал. — Черная магия. — Он начертил на груди солнечный круг.

Крисп кивнул, и не он один. Он не мог себе представить ни одной естественной причины, способной столь разрушительно подействовать на человека.

— Ничего подобного, — заявил Варадий. Борода у него побелела несколько лет назад, но до сих пор Криспу и в голову не приходило назвать его стариком. Однако теперь ветеран не только выглядел на свои годы — у него и голос стал по-стариковски дребезжащим. — Это хуже, чем магия.

— Что может быть хуже магии? — в один голос спросили трое человек.

— Холера.

Для Криспа это был пустой звук. И судя по тому, как остальные сельчане закачали головами, им тоже было невдомек, что такое «холера». Варадий их просветил:

— Я видел ее всего однажды, благодарение благому богу, когда мы сражались на западе с макуранцами, лет тридцать назад, но одного раза мне хватило на всю жизнь. Она выкосила нашу армию почище трех сражений — да и вражескую, наверное, тоже, иначе они взяли бы нас голыми руками.

Крисп перевел взгляд с ветерана на скрюченные останки коробейника. Ему не хотелось задавать этот вопрос:

— Значит… она заразна?

— Да. — Варадий, похоже, взял себя в руки. — Мы сжигали тела умерших. Это замедляло распространение заразы, по крайней мере так нам казалось. Думаю, этого бедолагу тоже надо сжечь. И сделать еще кое-что.

— Что? — спросил Крисп.

— Как можно быстрее поехать в Имброс и привезти жреца-целителя. Боюсь, без него нам не обойтись.


* * *


Дым от погребального костра, на котором сжигали коробейника, поднимался в небеса. С ним поднимались молитвы сельчан, обращенные к Фосу. Как и четыре года назад, когда пришли кубраты, Станк отправился в Имброс. На сей раз вместо мула он скакал на коне, захваченном у кочевников.

Если не считать его отъезда и черного, выгоревшего пепелища на зеленой траве, жизнь продолжалась как обычно. Возможно, не только Криспа охватывало беспокойство всякий раз, когда приходила пора идти по нужде, но люди об этом не говорили.

«Пять дней», — подумал Крисп. Может, чуть меньше, поскольку на сей раз Станк на коне, а значит, доберется до Имброса быстрее. А может, чуть больше, если жрец не прискачет с такой же скоростью, с какой тогда примчались видесские кавалеристы, — хотя, Фос свидетель, угроза на сей раз была не менее опасной.

Жрец-целитель прибыл утром на шестой день после отъезда Станка из деревни. Холера опередила его на три дня. К тому времени, когда он приехал, сельчане сожгли еще три трупа, в том числе и тело несчастной женщины, пригласившей коробейника остаться.

Больных было еще больше — измученных неукротимым поносом, с посиневшими губами, с холодной и сухой кожей. Одни из них маялись от судорог в руках и ногах, другие — нет. Но всех без исключения несло бесконечным потоком зловонной жижи.

Увидав еще живых жертв холеры, жрец начертил над сердцем знак солнца.

— Я молился, чтобы ваш посланец ошибся, — сказал он, — но, как видно, моя молитва не была услышана. Это и впрямь холера.

— Вы можете вылечить его? — раздался полный страха и отчаяния вопль Зоранны: Ифантий лежал в луже собственных испражнений возле дома. — О, Фос, вы можете вылечить его?

— Если владыка благой и премудрый даст мне силы, — ответил жрец. И, не останавливаясь даже для того, чтобы назвать свое имя, поспешил за Зоранной. Здоровые сельчане побрели следом.

— Его зовут Мокий, — сказал Станк, присоединясь к остальным. — А-яй, как задницу-то натерло! — добавил он, потирая воспаленную часть организма.

Мокий опустился на колени подле Ифантия, который, увидев жреца, попытался изобразить солнечный знак.

— Сейчас это не обязательно, не трать силы зря, — ласково остановил его жрец и, задрав испачканную рубаху крестьянина, положил руки ему на живот. А потом, как и Геласий, лечивший Криспова отца, начал снова и снова повторять символ веры, сосредоточивая всю свою волю и энергию на недвижно лежавшем страдальце.

Открытых ран, как у Фостия, у Ифантия не было. Поэтому увидеть воочию чудесный процесс исцеления на сей раз не удалось. Но Крисп тем не менее ощущал невидимый целительный поток, перетекавший от Мокия к крестьянину.

В конце концов жрец убрал руки и тяжело осел на землю. Усталость глубокими складками изрезала ему лицо. Ифантий приподнялся.

Глаза у него были запавшие, но ясные.

— Воды, — просипел он. — Клянусь благим богом, я в жизни не чувствовал такой жажды.

— Да, воды, — выдохнул Мокий голосом более усталым, чем у только что вылеченного им больного.

Полдюжины сельчан наперегонки бросились к колодцу. Зоранна не выиграла забег, но остальные расступились, услыхав ее слова:

— Дайте мне напоить их. Это мое право.

С гордостью, достойной королевы, она вытащила мокрое ведро, отвязала его и понесла к мужу и Мокию. Они вдвоем почти осушили его.

Жрец еще утирал рукавом синей рясы капли с усов и бороды, когда другая женщина вцепилась в него мертвой хваткой.

— Пожалуйста, святой отец, пойдемте к моей дочке, — взмолилась она сквозь слезы. — Она еле дышит!

Мокий поднялся, кряхтя от непомерного усилия, и пошел за женщиной. И снова крестьяне потянулись за ним. Фостий тронул Криспа за плечо.

— Теперь нам остается только молиться, чтобы он лечил быстрее, чем мы будем друг друга заражать, — тихо сказал он.

Мокий опять добился успеха, хотя второе исцеление продолжалось дольше первого. Жрец, тяжело дыша, лег на землю.

— Ты только глянь на этого беднягу, — шепнул отцу Крисп. — Ему самому нужен целитель.

— Да, но нам он нужен больше, — ответил Фостий и склонился к жрецу. — Пожалуйста, поднимайтесь, святой отец, — сказал он, встряхнув Мокия за плечи. — У нас есть еще больные, которые без вашей помощи не доживут до утра.

— Ты прав, — ответил жрец. Но тем не менее полежал еще несколько минут, а когда встал, то пошел шатающейся походкой, словно пьяный или же предельно истощенный человек.

Крисп думал, что вылечить следующего пациента, маленького мальчика, жрецу не удастся. Ведь человеческие силы небезграничны, а жрец исчерпал их до дна. И все-таки Мокию удалось в конце концов собраться с силами и победить болезнь.

Когда мальчик с детской резвостью вскочил на ножки и начал играть, жрец-целитель выглядел так, словно умер вместо него.

Но в деревне были еще больные.

— Мы понесем его, если понадобится, — сказал Фостий, и жреца действительно понесли к Варадию.

Мокий снова прочел символ веры, голосом таким же сухим, как кожа у больных холерой. Сельчане молились вместе с ним — и чтобы придать ему сил, и чтобы заглушить собственные страхи. Жрец впал в целительный транс, положил испачканные испражнениями прежних пациентов руки на живот ветерана.

И снова Крисп ощутил целебный поток, исходящий от Мокия. Но на сей раз жрец потерял сознание, не успев завершить лечение.

Дышать он дышал, однако привести его в чувство крестьянам не удавалось. Варадий застонал, что-то пробормотал и обгадился снова.

Поняв, что поднять Мокия невозможно, сельчане накрыли его одеялом и оставили в покое.

— Утром, если будет на то воля благого бога, он опять сможет лечить, — сказал Фостий.

Но к утру Варадий умер.

Мокий проснулся, когда солнце уже поднялось высоко на небосклоне. И хотя видесским жрецам предписывалось проявлять умеренность в еде и питье, позавтракал он за троих.

— Целителям разрешено, — пробормотал он, вгрызаясь в медовые соты.

— Никто не будет против, если вы съедите в пять раз больше, святой отец, лишь бы это вернуло вам силы и чудесный дар исцеления, — уверил его Крисп. Все, стоявшие рядом, громогласно его поддержали.

В этот день жрец вылечил еще двоих — мужчину и женщину. Вечером он отважился на третье исцеление, но, как и в случае с Варадием, отключился, не окончив сеанс. На сей раз Крисп был почти уверен, что жрец убил себя, пока Идалк не нащупал пульс.

— Именно об этом и беспокоился мой отец, — сказал Крисп. — У нас так много больных, что мы тянем Мокия за собой.

Он надеялся, что Идалк возразит ему, но тот лишь кивнул.

— Пошел бы ты домой да отдохнул немного, — сказал ветеран. — Тебе повезло — никто из твоего семейства пока не свалился.

Крисп начертил над сердцем солнечный круг. Через несколько минут, убедившись, что Мокия устроили на земле со всеми возможными удобствами, он последовал совету Идалка.

Подойдя к дому, Крисп нахмурился. В их доме, стоявшем на краю деревни, всегда было довольно тихо. Но обычно в нем слышались голоса отца и матери, или голос Таце, учившей Косту готовить какое-нибудь хитрое блюдо. Сейчас он не услышал ничего. И даже дымок очага не курился над крышей.

В груди сразу похолодело, точно сердце присыпало снежной поземкой. Крисп бегом припустил к двери. Распахнул ее — и в ноздри ударила вонь отхожего места, ставшая за последние дни до жути знакомой ему и всей деревне.

Отец, мать, сестра — все они лежали на полу. Фостий был еще в сознании и слабо махнул рукой, прогоняя сына прочь. Крисп проигнорировал его жест, вытащил отца во двор на травку, потом вынес Таце и Косту, гадая про себя, почему беда миновала его одного.

Когда он нагнулся, чтобы поднять Таце, ноги пронзила внезапная боль, а когда вернулся за Костой, руки так свело судорогой, что он еле удержал сестру. И все же Крисп ни о чем не догадывался до тех пор, пока не ощутил внезапного и неудержимого позыва опорожнить кишечник. Он бросился к соседним кустам, но обделался по дороге. Тут до него наконец дошло, что беда его не миновала.

Он раскрыл было рот, чтобы позвать на помощь, и застыл, не издав ни звука. Помочь им мог только жрец-целитель, а он лежал сейчас без сознания где-то между сном и смертью. Если прибежит кто-либо из здоровых соседей, он лишь усилит тем самым риск распространения заразы. Через минуту Криспа вырвало, а затем одолел новый приступ поноса. Скрючившись от невыносимой боли в животе, он побрел назад к своим близким. Быть может, их случай не будет тяжелым. Быть может…

Ощущая все возрастающий жар, он распростился с этой мыслью.

Нестерпимая жажда загнала его в дом, и там он умудрился найти кувшин вина. Но легче от вина не стало, поскольку очень скоро Криспа вывернуло снова.

Он выполз из дома, дрожа и задыхаясь от собственного зловония.

На небе сияла полная луна, такая безмятежная и прекрасная, словно никакой холеры не существовало на свете. Это было последнее, что запомнилось Криспу в ту ночь.


* * *


— Хвала Фосу! — где-то далеко-далеко проговорил еле слышный голос.

Крисп открыл глаза и увидел над собой озабоченное лицо Мокия, а за ним — восходящее солнце.

— Нет, — сказал он. — Еще рано. — И тут память вернулась оглушительным ударом по голове. Он попытался сесть. Руки Мокия уложили его обратно. — Моя семья! — выдохнул Крисп. — Отец, мама…

Изможденное лицо жреца помрачнело.

— Фос призвал твою мать к себе, — сказал он. — Твой отец и сестра еще живы. Если будет на то воля благого бога, он даст им силы продержаться до тех пор, пока я оправлюсь и смогу им помочь.

Теперь он позволил Криспу сесть. Крисп попытался оплакать Таце, но обнаружил, что холера так иссушила его тело, что он не в силах выдавить ни слезинки. Ифантий, уже вполне оклемавшийся, протянул ему чашку с водой. Он осушил ее за один присест, как и жрец свою.

Криспу пришлось буквально принудить себя посмотреть на Фостия с Костой. Глаза и щеки у них ввалились, кожа на руках, ногах и лицах натянулась и высохла. Только тяжкое дыхание да непрекращающийся поток поноса указывали на то, что они еще живы.

— Поторопитесь, святой отец, умоляю, — сказал Крисп жрецу.

— Я постараюсь, юноша, обязательно постараюсь. Но сперва… — Мокий обернулся, ища глазами Ифантия, — принесите мне, пожалуйста, поесть. Никогда в жизни не чувствовал себя таким истощенным.

Ифантий принес ему хлеба со шпиком. Жрец заглотнул их и попросил еще. Каждый день, с тех пор как пришел в деревню, он поглощал неимоверное количество пищи и тем не менее таял на глазах. Щеки у него, мельком подумал Крисп, впали почти как у Фостия.

Мокий утер со лба пот.

— Жарко сегодня, — проговорил он.

Криспу утро казалось прохладным, но спорить он не стал, только пожал плечами. Поскольку его совсем недавно трепала лихорадка, он не доверял собственным ощущениям. Крисп перевел взгляд с отца на сестру. Как долго они еще протянут?

— Умоляю, святой отец! Вы скоро? — спросил он, до боли сжимая кулаки.

— Погоди чуток, — ответил жрец-целитель. — Будь я помоложе, я бы пришел в себя быстрее. Да пойми, я бы с радостью…

Мокий осекся, и его вытошнило. Учитывая, сколько и с какой скоростью он съел, удивляться этому не приходилось. Потом жрец пустил ветры — громко, как никогда уже не суждено бедному Варадию, подумал Крисп, скорбя о ветеране той маленькой частичкой души, что не терзалась тревогой за близких.

И тут истощенное, усталое лицо жреца исказилось невыразимым ужасом. В первое мгновение Крисп ничего не понял; вонь испражнений, стоявшая возле дома, — вернее, по всей деревне, была настолько густой, что уловить новую добавку было не так-то легко. Но когда жрец испуганно уставился на мокрое пятно, расползавшееся по рясе, до Криспа дошло.

— Нет, — прошептал Мокий.

— Нет, — согласился Крисп, точно их отрицание было сильнее действительности. Однако жрец постоянно возился с жертвами холеры, пачкал руки их поносной жижей, довел себя почти до смерти, исцеляя больных. Так что же могло быть естественнее ответа «да»? И, может, слово «почти» здесь попросту лишнее?

У Криспа мелькнула крохотная надежда. Он схватил Мокия за плечи; даже ослабевший после болезни, он был сейчас сильнее жреца.

— Святой отец! — нетерпеливо прошептал Крисп. — Святой отец, можете вы исцелить самого себя?

— Редко, очень редко дарует Фос такую способность, — отозвался Мокий, — а потом, у меня совсем нету сил…

— Вы должны попробовать! — сказал Крисп. — Если вы заболеете и умрете, деревня умрет вместе с вами!

— Я попробую.

Но в голосе Мокия не было надежды, и Крисп сообразил, что лишь его собственная настойчивость и воля могут подтолкнуть жреца.

Мокий закрыл глаза, чтобы достичь сосредоточенной отрешенности, необходимой для исцеления. Губы его беззвучно шевелились; Крисп вместе с ним нараспев читал символ веры. Сердце его радостно екнуло, когда искаженные болезнью и жаром черты жреца, впадавшего в целительный транс, разгладились и стали безмятежны.

Руки больного потянулись к предателю-желудку. Но не успел он начать, как голова его дернулась. Выражение спокойной уверенности на лице сменилось болью, и жрец изверг из себя все, чем потчевал его Ифантий. Спазмы все продолжались и продолжались, хотя рвать уже было нечем. По рясе снова растеклось бурое пятно.

— Молись за меня, юноша, — пролепетал Мокий, когда наконец слегка пришел в себя. — И за своих родных тоже. Быть может, Фос завершит то, что мне не удалось; не все больные помирают от холеры. — Жрец изобразил над сердцем солнечный круг.

Крисп молился, как никогда в жизни. Сестра его умерла в тот же день, отец — ближе к вечеру. Мокий лежал без сознания. И ночью незаметно тоже умер.


* * *


Казалось, прошла целая вечность — а на самом деле меньше месяца, — прежде чем холера наконец отступила. Считая вместе с бедным храбрым Мокием, умерло тридцать девять человек, почти каждый шестой житель деревни. Многие из выживших провалялись в постели еще несколько недель, слишком слабые, чтобы работать. Но хотя рабочих рук стало меньше, работы от этого не убавилось; надвигалась страдная пора.

Крисп трудился в полях, в садах, ухаживал за скотом, стараясь отдыхать как можно реже. Работа отвлекала мысли от невосполнимых утрат. Трудовая лихорадка охватила многих; считанные семьи не оплакивали хотя бы одного покойника, и каждый житель деревни потерял если не родственника, то дорогого ему человека.

Для Криспа ежевечернее возвращение домой было настоящей пыткой.

Слишком много воспоминаний жило вместе с ним в опустелом доме.

Ему постоянно слышались голоса то Фостия, то Таце, то Косты. Он поднимал голову, чтобы ответить, — и снова оказывался один. Это было невыносимо.

Он пристрастился обедать вместе с Евдокией и ее мужем, Домоком.

Евдокию напасть миновала; Домок переболел холерой, но в довольно мягкой форме, — что, в частности, доказало его выздоровление.

Когда, вскоре после окончания эпидемии, Евдокия забеременела, Крисп обрадовался вдвойне.

Некоторые из сельчан начали искать забвения не в работе, а в вине. Крисп за всю свою жизнь не видел такого количества пьяных потасовок.

— Я не могу их винить, — сказал он как-то Ифантию, когда они вместе вышли на борьбу с сорняками, которые буйно разрослись на полях, заброшенных людьми из-за холеры, — но мне надоело разнимать драчунов.

— Нам всем повезло, что их есть кому разнимать, — откликнулся Ифантий. — Ты парень крепкий и драться умеешь дай бог каждому, поэтому никто и не спорит, когда ты велишь им угомониться. Хорошо еще, что ты не из тех, кто любит покрасоваться своим бойцовским искусством. У тебя на плечах отцовская голова, Крисп, а это большая редкость для такого молодого человека.

Крисп уставился вниз, выдирая из земли кусачую крапиву. Он не хотел, чтобы Ифантий видел слезы, выступавшие у него на глазах каждый раз, когда он думал о своих близких, — слезы, которые он не смог пролить в день их кончины, поскольку был слишком ослаблен и иссушен болезнью.

Немного успокоившись, Крисп переменил тему:

— Интересно, какой урожай нам удастся собрать?

Ни один крестьянин не способен отнестись к такому вопросу без должной серьезности. Ифантий поскреб подбородок, выпрямился и глянул на поле, начавшее менять окраску с зеленой на золотистую.

— Не очень-то большой, — задумчиво произнес он. — Мы и землю не возделали как следует, и людей на уборке будет меньше.

— С другой стороны, едоков нынешней зимой тоже поубавится, — сказал Крисп.

— Боюсь, при нынешнем урожае дожить до весны все равно будет непросто, — ответил Ифантий.

Перспектива голодной зимы замаячила перед Криспом впервые после детских лет, проведенных в Кубрате. Там, из-за жадности кубратов, каждая зима была голодной. Но теперь, подумалось ему, он голодал бы с радостью, лишь бы вместе с родными.

Крисп вздохнул. Увы, это не в его власти. Он поднял тяпку и атаковал очередной сорняк.


* * *


— О-хо-хо! — вздохнул Домок, когда на деревенской дороге показался сборщик податей со своей свитой. — Кажись, новенький!

— Да-а, — шепотом ответил ему Крисп. — И с ним не только помощники с тяжеловозами, но и солдаты.

Хуже этого трудно было себе что-нибудь представить. Прежний сборщик податей по имени Забдай навещал деревню годами; порой он даже шел на разумные уступки, что среди людей его профессии было редкостным исключением. Появление же солдат обычно означало, что имперское правительство намерено потребовать больше обычного. А в нынешнем году деревня не могла собрать даже обычную дань.

Чем ближе подъезжал сборщик податей, тем меньше нравился Криспу его вид. Тощий, лицо узкое, с заостренными чертами, на пальцах множество тяжелых колец. Немигающие глаза, которыми он разглядывал деревню с полями, казались Криспу похожими на глазки ящерицы, следящей за мухой. Хотя ящерицы, как правило, охотятся без помощи лучников.

Однако делать было нечего. Сборщик податей разбил свою лавочку посреди деревенской площади. Он сидел на складном стуле под балдахином из алой ткани. За ним солдаты установили императорский иконостас: портрет Автократора Анфима, а слева чуть меньший портрет его дяди Петрония.

Портрет Анфима в нынешнем году тоже был новый, изображавший Автократора с пышной мужской бородой и в алых сапожках, подобающих его высочайшему чину. Но несмотря на это, его изображение сильно уступало по выразительности портрету Петрония. Лицо у императорского дяди было жесткое, умное, волевое, а глаза, казалось, видели даже то, что творилось у него за спиной. Петроний уже не был регентом, поскольку Анфим в свои восемнадцать считался совершеннолетним, однако постоянное присутствие портретов дяди Автократора показывало, кто на самом деле правит Видессом.

Наряду с другими сельчанами, Крисп поклонился сперва изображению Анфима, потом — Петрония, а уж потом представителю императорской власти во плоти. Сборщик податей пару раз кивнул в ответ, склонив голову на пару дюймов. После чего вытащил из деревянной шкатулки, стоявшей слева на земле, свиток, развернул его и начал читать:

«Мы, милостью Фоса Автократор Анфим, с самого начала нашего царствования неустанно радеем о всеобщем благосостоянии, однако не меньше нас заботит и защита государства, вверенного Фосом, владыкой благим и премудрым, нашему попечению. Обнаруженные нами многочисленные задолженности императорской казне ослабляют нашу мощь и препятствуют дальнейшему развитию страны. Недостача поставок, подорвавшая боеспособность имперской армии, привела в результате к тому, что государство страдает от наглых и беспрепятственных варварских набегов. Властью, данной нам свыше, мы намерены исправить нынешнее положение дел…»

Сборщик продолжал в том же духе еще довольно долго. Оглянувшись вокруг, Крисп увидел в глазах соседей тупую скуку. В последний раз он слышал столь велеречивые тирады из уст Яковизия, когда тот выкупал полонян у кубратов. Но та речь, по крайней мере, предваряла счастливую развязку. А эта — весьма и весьма сомнительно.

Судя по тому, как напряженно начали переминаться с ноги на ногу солдаты, словно готовясь к атаке, речь наконец приближалась к своему существу. И действительно, через минуту Крисп услышал:

«А посему все налоги за этот год и до окончания вышеупомянутого чрезвычайного положения увеличиваются на треть и должны быть выплачены золотом или же, в зависимости от времени и места, в каком-либо другом виде, освященном долголетней традицией. Так повелевает милостью Фоса Автократор Анфим».

Сборщик податей перевязал свиток красной ленточкой и сунул его обратно в шкатулку. «На треть! — подумал Крисп. — Не удивительно, что он привел с собой солдат». Он ожидал, что услышит протестующие возгласы, но все вокруг хранили молчание.

Возможно, ему одному удалось проследить за смыслом речи до самого конца.

— Высокочтимый господин, — начал он и подождал, пока сборщик податей остановил на нем свой взгляд. — Высокочтимый… — повторил он и снова умолк.

— Меня зовут Малала, — проворчал чиновник.

— Высокочтимый Малала, мы не в состоянии заплатить дополнительную дань в этому году, — сказал Крисп. Увидав, что он набрался смелости возразить, соседи поддержали его кивками. — Нам даже обычную подать и то не собрать, — продолжал Крисп. — Это был трудный год для нас, высокочтимый господин.

— Вот как? По какой же причине? — осведомился Малала.

— У нас в деревне была эпидемия холеры, высокочтимый господин. Многие умерли, а другие настолько ослабели, что надолго выбились из колеи. Поэтому урожай у нас нынче очень скудный.

Услыхав страшное слово «холера», некоторые чиновники и солдаты нервно зашевелились. Малала же, к удивлению Криспа, разразился смехом.

— А ты не дурак, крестьянин! Придумай болезнь, чтобы оправдать собственную лень, назови ее пострашнее — и сборщики тут же дадут деру, да? Кого другого ты бы, может, и провел, но только не меня. Я слыхал подобные байки.

— Но это правда! — с негодованием воскликнул Крисп. — Высокочтимый господин, вы у нас впервые. Наш бывший сборщик Забдай обязательно заметил бы, скольких знакомых лиц недостает среди нас сегодня!

— Еще одна байка, — зевнул Малала.

— Но это правда! — повторил Крисп.

«Да, господин, истинная правда!» — загомонили сельчане. — «Фосом клянусь, у нас померла уйма народу, и жрец-целитель в том числе…» «Моя жена…» «Мой отец…» «Мой сын…» «Я целый месяц провалялся, какая уж там работа!..»

Сборщик податей поднял руку:

— Это не имеет значения.

— Как то есть не имеет значения? — Крисп, осердившись, нырнул под балдахин Малалы и ткнул пальцем в список, лежавший у того на коленях. — Варадий мертв. Фостий — это мой отец мертв, моя мать и сестра тоже мертвы. Сын Цикала, тоже Цикал, мертв… — И Крисп продолжил чтение скорбного списка.

Но Малалу это ничуть не тронуло.

— Как ты заметил, юноша, я здесь впервые. Вполне возможно — и даже, я бы сказал, вероятно, — что все названные тобой люди прячутся сейчас в лесу, посмеиваясь в рукав. Я таких фокусов навидался, можешь мне поверить!

Крисп поверил ему. Не попадись чиновник раньше на подобные уловки, он не стал бы с таким недоверием судить о том, что тут происходит. Крисп пожелал обманщикам провалиться к Скотосу во льды, поскольку из-за них сборщик оставался глух к настоящей беде, постигшей деревню.

— Сумма податей остается в силе и должна быть собрана, — продолжал Малала. — Даже если каждое твое слово чистая правда, налоги взимаются со всей деревни, а не с отдельных людей. Императорской казне нужны ваши продукты, а то, в чем нуждается казна, она берет. — Он кивнул, указав на стоящих в боевой готовности солдат. — Вы заплатите добровольно — или вам же хуже будет.

— Мы заплатим добровольно — и нам же хуже будет, — с горечью сказал Крисп. Подати собирались с деревни оптом для того, чтобы крестьяне не давали потачки лодырям и чтобы все были связаны круговой порукой. Но грабить, даже на законном основании, людей, переживших такое несчастье, было ужасно несправедливо.

Малалу это не остановило. Он объявил сумму налога, причитающуюся с деревни: столько-то золотых монет или же их эквивалент в виде только что убранных зерновых, которые были с великой дотошностью и аккуратностью перечислены в списке.

Крестьяне притащили все, что было у них отложено для ежегодной уплаты податей. Поскребли по сусекам, поднатужились — и собрали почти столько же, сколько в прошлом году. Забдай наверняка остался бы доволен. Малала — нет.

— Сейчас соберем остальное, — сказал он.

Предводительствуемые солдатами чиновники, которых он привел с собой, расползлись по деревне, точно муравьи по горшку со свиным салом. Они открывали ямы-хранилища одно за другим и ссыпали зерно, бобы и горох в кожаные мешки.

Крисп наблюдал за этим систематическим разбоем.

— Воры! Вы хуже кубратов! — крикнул он Малале.

Сборщик налогов испортил ему даже это удовольствие, восприняв оскорбление как комплимент.

— Надеюсь, мой дорогой друг, надеюсь. У варваров есть жестокость, но нет системы. Заметь, однако, что мы не допускаем произвола. Мы берем лишь то, что положено по закону Автократора Анфима.

— А вы, пожалуйста, заметьте, высокочтимый господин, — титулование прозвучало в устах Криспа как ругательство, — что закон Автократора Анфима обречет многих из нас на голод.

Малала только плечами пожал. На мгновение Криспа охватила такая бешеная ярость, что он чуть было не призвал сельчан с оружием в руках расправиться со сборщиком и его отрядом. Но даже если удастся их прикончить, что толку? Сельчане накличут на свои головы новые отряды имперских солдат, которые придут убивать, а не просто грабить.

— Эй, довольно! — крикнул наконец Малала после того, как один из чиновников подошел и что-то шепнул ему на ухо. — Нет, этот ячмень нам не нужен — ссыпьте его обратно в яму. Нам пора трогать. Завтра нужно навестить еще одну из этих жалких деревушек.

Он вспрыгнул на коня. Чиновники и охранявшие их кавалеристы последовали его примеру. Звякая доспехами, кавалькада поскакала прочь из деревни. Жители проводили их взглядами, после чего уставились на опустошенные хранилища.

Долгое время никто не говорил ни слова. Потом Домок попытался отыскать хоть какое-то утешение:

— Если все мы будем соблюдать строжайшую экономию, то, быть может, сумеем…

И осекся. Он сам не верил своим словам.

Крисп поплелся домой. Взял лопатку, обошел дом, остановился с той стороны, что не выходила на площадь, нагнулся и начал копать. Поиски заняли больше времени, чем он ожидал: за двенадцать лет Крисп запамятовал точное место, где зарыл тот счастливый золотой. Но в конце концов монета заблестела на его грязной ладони.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26