Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Капитан Удача (№2) - Оборотни космоса

ModernLib.Net / Научная фантастика / Белаш Александр Маркович / Оборотни космоса - Чтение (стр. 12)
Автор: Белаш Александр Маркович
Жанр: Научная фантастика
Серия: Капитан Удача

 

 


Бойцы кланов быстро организовали разгрузку барж – им, опорожнившим трюмы множества судов, было привычно загребать чужое и властно распоряжаться мужиками-грузчиками. Ликующий, вопящий от восторга кратер вмиг стал деловитой рабочей площадкой, где слаженно действовали и мириады людей, и громады механизмов. Терминалы вертелись как заведённые, контейнеры сновали в воздухе, опускались в захваты транспортёров и проваливались в ямы приёмников. Живые цепи прытко передавали коробки из рук в руки. Кое-что уронили, как велел Папа, но за вычетом запланированных потерь штучный груз перемещался прямиком на склады Окурков и сдавался под охрану.

Выйдя из-под обстрела телекамер в тень баржи и оставшись вдвоём, Мусултын и Борин Хау заговорили проще, без публичной ажитации.

– Подкуримся? – Затянувшись, Папа по-братски протянул Борину вторую папиросу. Тут не стоило сомневаться – братьям Мусултын отраву не подсовывал.

– Давай. Густо намешано? – Борин вдохнул как знаток и, задумчиво глядя барже в брюхо, стал понемногу выпускать дым изо рта.

– Шестнадцатая доля тёртого лишайника. Специально для меня сготовлено, ручной замес. Как раз чтоб до ужина мозги прочистить.

Нависшая баржа зримо полегчала и начала отдаляться от мистера Хау. Лишайник уверенно проникал в сознание, не затемняя его.

– Оружие в третьей барже, – сказал он, любуясь изменяющимся миром. – Контейнеры с двойной маркировкой – синяя и оранжевая, номера с двести седьмого по восемьсот двенадцатый. Пусть твои сверятся по каргоплану и выгружают отдельной бригадой.

– Когда дойдёт до тех контейнеров, я сменю грузчиков командой из арсенала. Вас не досматривали на орбите?

– Как можно?! гуманитарный груз не подлежит досмотру! – искренне возмутился Борин Хау. – Они пытались войти в трюмы, но не слишком рьяно. Мы тотчас пригласили репортёров и встали живым безоружным заслоном. Женщин вперёд – пусть таможенные рискнут их тронуть...

– Верно задумано. Лучший бруствер – из чужих баб.

– У нас эти приёмы отработаны. – Борин следил за причудливо вьющейся струйкой дыма. – Сцепив руки, распевая песни, помахивая цветами... и побольше визга, если заденут. Даже если б они прорвались – куда им отыскать! сто сорок тысяч тонн, в трёх баржах... пять кериленовых боеголовок спрятать можно.

– Провези нам на спор, – пошутил Мусултын, и оба собеседника рассмеялись.

– Кроме того, о чём было условлено, – двадцать танкеток. – Борин блаженно прислушивался к своим ощущениям. – Сделаны на ЛаБинде для хэйранских туземных войск. Газонепроницаемый корпус, противолучевая защита, высокая проходимость... прыжком перескакивают препятствия высотой до двух саженей. Теперь скажи, что дашь взамен.

– Двадцать семь тонн хорошо просохшей плесени. – Папа легко оперировал мерами землян. – Порошок лишайника, восемь тонн. Бледный гриб сушёный – пятнадцать тонн...

– Мало, Папа. Очень мало.

– Борин Хау, зачем обижаешь? Я ведь радировал тебе – неурожай, троглодиты ленивые, мародёры отнимают порошок у троглодитов...

– Это не мои проблемы, Папа. Продай часть стволов троглодитам, пусть учатся стрелять и отбиваются от мародёров.

– Троглодиты – продажные твари, – доверительно сказал Папа. – Их сбивают с панталыку градские. Дают им жетоны на жратву, лекарства; кого поумнее – зазывают в городцы... Из них выходят хитрые и ловкие солдаты. Они знают все подземные ходы и могут обращаться с градской техникой.

– Но не я же должен объяснять тебе, как с этим справиться? Ты – Папа, не сегодня-завтра президент, у тебя полторы сотки боевых кораблей и как бы не мириад боевиков. Действуй методически и поэтапно устраняй эту помеху. Помни, что на тебя сделаны определённые ставки; заинтересованные лица пристально следят за твоими успехами... и за неудачами.

Ни гриб, ни плесень, ни другие средства не лишали Борина Хау здравого смысла и целевой установки на победу. Папа ещё раз убедился, что этот двуногий откормленный свин цепок, как злобная пся.

– В другой раз вместо танкеток привози хай-тэк. Молекулярные сепараторы, химические нанопроцессоры... позарез нужны! а рабсила у меня дешёвая. Мы можем вместо сырья гнать очищенный продукт. Прикинь, для перевозки хватит клипера, баржевоз не понадобится...

– Вам – хай-тэк? а кто его обслуживать будет? Твоё мужичьё в неделю всё сломает, ты на запчастях разоришься. У тебя не народ – пеньки!

– Э, если бы пеньки, а то поганки... Пеньки – древесина, полезная вещь; можно опилки спрессовать, продать. Ладно, повременим с процессорами. Вот разживусь штатом химиков, тогда не откажи в любезности. Но профильные инженеры редко попадаются! а на заказ их красть – накладно...

– Будем считать, что это ты сказал на языке, которого я не знаю. Где и как ты берёшь инженеров – меня не касается.

– Я всё думаю, – с улыбкой поводил головой Папа, – и никак додуматься не могу – которую спецслужбу Федерации ты представляешь на Ньяго?

– А ты, Папа, не думай. Не тяготи мозги, – тихо просиял лицом главный агент «Всеобщего Помилования». – Если ты станешь здесь верховным человеком, тебе придётся создавать свои ведомства и косоухих братков переделывать в специалистов. Тогда ответ на твой вопрос сам придёт.

– Какую девочку ты хочешь после ужина? – спросил Мусултын, изящно сменив тему. – Есть большой выбор.

– Как и в прошлый раз – стерилизованную. – Подмигнув, Борин наполовину вынул из нагрудного кармана гормональный тестер, изготовленный по туанской технологии. – Старый хитрец!.. любишь воспитывать из эйджи сильных боевых рабов, да? Но моего отпрыска в твоей команде не будет.

Друзья захохотали, довольные своим остроумием, но когда Борин изображал похлопывание по плечу Папы, он лишь обозначил движение, не прикасаясь к телу, – тщательно подготовленный к своей миссии, мистер Хау знал обычаи ньягонцев так же глубоко, как их язык и его диалекты.

Они направились к приземистому оголовку лифтовой шахты, ведущей в скрытые от глаз и радаров подземелья Аламбука – там, в глубине, в потёмках низких бункеров, где тайна и уединение, деловые люди могут говорить открыто и развлекаться без стеснения при свете Чёрной Звезды.


Он внезапно появился из бокового прохода и повернул навстречу Борину, шагая быстро и решительно, но при этом держась обочины коридора; руки его были пустыми. Через пару секунд они поравнялись – представитель ВП и долговязый эйджи в поношенном комбинезоне с морально устаревшей нашивкой на плече: «ИГЛАНД – ИМПЕРИЯ, РОДЖЕР ВУЛЬФ – ИМПЕРАТОР!» Борин едва успел подумать: «Заваль явно куплена на распродаже», и ещё: «Куда смотрит охрана?»

Как иллюзионист, долговязый извлёк откуда-то бумагу и тотчас подал её Борину, причём таким умелым жестом, что мистер Хау невольно взял протянутый лист, словно выхватил на бегу агитку у рекламного агента.

На третьей секунде ринулись вперёд охранники – отсекли долговязого от шествия, схватили и убрали с глаз долой; он успел только крикнуть:

– Это – вам! Прочтите!..

Замешательство, столь неожиданно возникшее на пути Барина Хау и Папы к трапезной, угасло так же стремительно, как началось. Ускорив ход, чтобы поскорей покинуть место встречи, представитель ВП вкратце ознакомился с бумагой, недовольно буркнул: «Разберитесь!» и передал лист Маджуху, немедля оказавшемуся рядом.

– Ну, что там? – скосив рот на сторону, процедил Папа. Он не унизился до чтения, тем более что письменное линго понимал не очень,

– Петиция от меченых. Весь список жалобщиков, как подарок, – нервно усмехнулся Маджух. За безопасность гостя отвечал он и потому ждал расплаты за промашку. Ведь к драгоценному мотаси Хау мог подкрасться и убийца. – Пятнадцать подписантов, остальные просто перечислены. Похоже, они долго к этому готовились.

– Выясни, как они прознали день прилёта и маршрут. Займись сейчас же!

– Я этой писульки не видел, – заметил Борин, чтобы все запомнили его позицию. – Ничего не прочёл. Какая-то бессмыслица...

Маджух отстал и остановился, перечитывая документ. Уши его подёргивались от волнения; пальцы правой руки бегали по сенсорам поясного блока, а левая водила телефонной камерой над петицией, считывая имена и координаты, которые превращались в цифровой поток и улетали к ищейкам Маджуха; стебель микрофона вытянулся, застыл ртутной каплей в воздухе у самых губ и ловил каждое слово хозяина:

– Всех, кто здесь назван, – взять! Если хозяева будут мешать – скажите: «Срочная акция Окурков, приказ Мусултына».

Наушники трещали ответами: «Есть!», «Будет исполнено!».

Как не вовремя это случилось! У Борина могут испортиться и аппетит, и настроение, а ведь Папе предстоит умасливать гостя, чтоб Хау принял партию наркотиков и не ворчал.

– Тащите рабов ко мне в нору и ввалите им маленько по дороге – для нача...

– Долго провозишься, кой, – напевно произнёс Бо Арангак, неслышно вырастая за спиной. Маджух споткнулся на слове – он тоже умел подкрадываться, но жрецы перемещались так легко и тихо, словно были бесплотны, как тени, а для призраков не существует ни преград, ни расстояний. Три сотки шагов назад Бо Арангак кадил мотаси Хау, пророча тому счастье и здоровье; исполнив молитву, которую дозволено читать для иноверцев, жрец удалился в противоположную сторону... и он уже здесь!

Можно ставить крину против камешки, что Бо Арангак осведомлён о происшествии, насколько позволяет телефонный перехват.

– Есть другие способы познавать истину... – Жрец уделил Маджуху снисходительную улыбку.

Тем временем Борин старательно вытирал ладони платком. Бумага с пламенными мольбами, совсем недолго находившаяся у него в руках, словно оставила на пальцах пятна, которые необходимо удалить прежде, чем вернёшься на «Леди Гилфорд». Так и казалось, что все будут принюхиваться и приглядываться, отыскивая на тебе след нехорошего поступка. Впрочем, сила психического вытеснения позволит избавиться от нечаянного события куда раньше. Забыть! и никаких там угрызений. «Этого не было».

К столу! скорей к столу! «Жрать-жрать-жрать», как говорил процессор, созданный из тараканьих мозгов. Папироса с лишайником и пряный дым жреческого кадила подхлестнули желудок, заставив его сокращаться от предвкушения. Вроде бы поел совсем недавно, а ощущение такое, будто с утра постился! О-о-о, у чёрных всё тонко продумано!.. После ужина Папа велит раздуть дымарь, и воздух помутится от курений...

Маджух осмотрелся – один за другим, беззвучно воплощаясь из сгустившегося сумрака, жреческие слуги в чёрном, с закрытыми лицами, скользили мимо него по коридору, молча устремлялись за охранниками, утащившими долговязого; часть слуг в почтительных позах обступила Бо Арангака, внимая его кратким указаниям, другие окружили Маджуха, всё ещё державшего в руке петицию рабов.

– Мне. – Бо Арангак повелительно простёр длань. Маджух с поклоном подал бумагу жрецу.

– Кто главный смутьян и зачинщик? – Чёрный чудотворец брезгливо воззрился на петицию.

– Тот, кого взяли бойцы.

– Отдай его моим людям. Распорядись, чтобы не возникло недоразумения.

– Но... необходимо дознание!..

– Все остальные – твои. Разве этого мало?.. Тот, кто предназначен богу, должен быть чист и невредим.

Похоже, для Бо Арангака происшествие вовсе не выглядело досадным.

– Проступок наглого раба не омрачит добрую ночь. Я вижу сокрытую волю Всесильного. Он указал нам, кто ему угоден. А мой совет тебе таков... – Поманив пальцем, жрец дал понять, что надо приблизить ухо к устам мудрецу и прислушаться.

Обожаю приглашения, от которых нельзя отказаться. Это похоже на смерть.

Крутишься, говоришь без умолку, планируешь на целую луну вперёд, но вот на повороте натыкаешься на нечто тёмное, и оно говорит: «Пойдём со мной, пора!..» Какое, к псям, «пора»?! Тут падает ток в сети, лампы еле тлеют, всё делается плоским, серым, как камень. Только слухом и волосяной дрожью понимаешь, что пока ещё существуют выступы, объёмы и углы, что мир не сплющился в бумажку, на которой ты нарисован... но в следующий миг тебя сотрут.

Разводья от сочащейся воды, что расплылись и высохли на стенах, отлепляются и набухают, становясь людьми... чем-то похожим на людей – они неправильные, у них на ушах бахрома, как на обтрёпанных штанинах, вместо глаз впадины. Они ходят на цыпочках, не оставляя следов. Манят и водят руками, рисуя в воздухе круги морока. Они провожают тебя, скользя рядом, и ведут, пока ты не окажешься у врат.

Когда Юада скроется за окоёмом, на холмах воют ветры. Или не ветры?.. Иные смельчаки кидаются догнать, увидеть, кто там голосит. Я тоже кидался. Никого. Только тихий смех издалека, из-за камней. Поймай красотку! Ох, и долгим будет поцелуй!.. Глядите-ка, вон он, счастливчик, – под камнем валяется. Обглодан, глаза высосаны.

Нельзя ходить ни в мужицкие костницы, ни в склепные тоннели знати. Там живут наоборот. Плохо встретить там кого бы то ни было – нипочём не догадаешься, кто перед тобой, если не предложишь ему поесть. Увидишь, как он отшатнётся от людской пищи. Да и зубы его...

Есть врата, сквозь которые можно войти совсем не туда, куда хочется. Через них проталкивают по рельсам людей, холодно и неподвижно лежащих на платформе тролика, а по другую сторону ждут чёрные с закутанными лицами. Ртов и зубов у них не видно, слов они не произносят. А черту, идущую от столба к столбу по полу, точно под перекладиной врат, они переступают спокойно, тогда как другие должны прыгнуть через неё, поджав ноги, и приземлиться на обе сразу.

Я прыгаю. Я не спешу вступить на тёмную сторону.

Готово. Теперь я живой среди чёрных. Почему-то прошибает мысль: «Я мог и не пойти!» Как же, «мог»... А нацеленный ключ? «Замыкаю от счастья, замыкаю от страсти, замыкаю тебя своей властью». И жрать не сможешь, горло спазма пережмёт. Сколько даров принесёшь, прежде чем тебя отомкнут.

Побывать тут – вовсе не просто. Нельзя ни пить, ни есть, ни заговорить первым. Нельзя отвечать «нет» или «да». Никого нельзя касаться. Конечно, и на белом свете за людей хвататься не положено, но здесь древняя правда соблюдается с величайшей тщательностью.

Нет, это всего лишь преддверие! Переходная зона. Дальше – допуск по соизволению жреца... без гарантии, что вернёшься. Чёрные, непроницаемые со всех сторон. Протянутые вверх ладонями руки. Выкладывай.

До чего же непрочная малость связывает нас с миром! Проводок, крохотный фирменный чип. Потом эфир хоть надорвись: «Эй, ты где? ты слышишь?!» – а ты словно на свет не рождался, глух и нем.

Ковш воды выливается на голову; вода сбегает на плечи, капает с подбородка, проникает сквозь платье. Я сжимаю губы, чтобы ни капли не попало в рот, а сзади строгий голос спрашивает:

– Омыт ли он водой кончины?

– Да-а-а! – скорбно поёт юноша поодаль.

– Всегда почитай царство полуночи. Молись, чтобы тебя омыли влагой пробуждения. Возьми плат живущих вспять.

Протягивают платок, похожий на лоскут тьмы. О, пся рогатая, вот это я люблю меньше всего! Охота мне, что ли, выряжаться тем, кто лежит пластом на тролике?!.. Однако придётся. Отовсюду нацелены дыры их глаз, следят, послушен ли я тёмному миру. Я послушен.

Я сам себе кажусь кем-то другим. Меня уже водит, как дистанционно управляемого. Завязываю концы плата на мокром затылке. Чтобы выполнить обряд, надо пройти все ступени вниз. Вниз?.. а чувства на подъёме! я не накурен, не жевал грибов, но меня прёт всё сильней. Лицо сводит гримасой превосходства, я почти похож на божьих слуг. Я сойду на край бездны, сойду! Я увижу там истину. Омытый и повязанный, я принадлежу Всесильному и могу различать малейшие колебания на лицах неомытых и неосиянных Звездой. Как ультра-сканер, я считываю проступившие на них шифрованные коды.

Они идут сюда иначе. Их не оберегают ни вода, ни плат, ни поцелуй Бо Арангака. Они бегут, подгоняемые палками, под выкрики конвоя:

– Ишь чего удумали! Прошение совать! Стакнулись, чтоб на наши уши галактические полицаи обвалились? а вот вам хвост от викуса! Гость дорогой сам вашу бумажонку Папе отдал, на том всё и покончилось. Живей! шевелись!

– Куда?.. зачем?!

– В Чёрное святилище! У нас радость, ночь гуманитарной помощи! Кого-нибудь уроним в кладезь... может, и тебя!

Храмовое владение невелико, но охраняется крепко. Как на подступах к энергостанциям, стража стреляет без предупреждения.

Тщательный обыск во тьме; пальцы обшаривают тела, водят детектором от головы до пят – карманный телефон, наладонник, серьги, браслеты, всё долой! Они поймут, что нынешняя ночь для них – особая, без милости и снисхождения, а древняя правда «К телу рук не простирать!» к ним не относится. Они подзабыли, как их выбирали на рынке, но сегодня вспомнят. А затем их передадут людям в чёрном, без лиц! Все знают, что означает, когда тебя берут за локти слуги бога.

«Проверяйте реакцию, – наставлял я. – Следите за лицами, за позами».

Надо высмотреть слабых духом. Затем – слабейших из слабых.

Низкие, узкие коридоры беспросветно черны, они веду; только вниз, вниз, вниз. Конвой подгоняет, не давая ни сориентироваться, ни подумать. Бег вслепую, каждый миг боясь споткнуться и упасть, а впереди гулкие, частые удары барабана, возвещающие: «Близится последний час!»

Впереди – свет, кровавый и тяжёлый. Никогда не приходилось мерить жизнь шагами? осталось шестнадцать... восемь... надо успеть вспомнить всё хорошее, да что-то память барахлит... Ноль!

Врата, льющаяся на глаза вода, вылезшие из стен фигуры слуг – это ничего, это вступление. Здесь, где дальше некуда, мой пыл меняет знак на минус. Все врата пройдены, впереди круг пустоты, зев истребления. Всесильный не охотится за нами! мы сами валим к нему толпами и как песок сыплемся в бездну, которая не наполняется. От неё не увернёшься. И пока я по эту сторону, чёрный круг меня здорово волнует. Так волнует, что руки дрожат. Меня бесит, что я не могу понять – полый он или жидкий? В нём ни лучика света; глаза болят, пытаясь рассмотреть хоть что-нибудь в ровной черноте, где нет размеров, нет глубины, прямо-таки ничего нет! От этой неприступности начинает трясти. Появляется дикое, сперва смешное, а потом всё более жгучее желание потрогать издевательскую, непроницаемую пустоту. Или хотя бы подползти к краю и позвать. Нет, я вовсе не хочу, чтобы мне кто-то ответил! просто почуять, оценить по эху, велика ли пропасть...

Велика ли смерть? большая она или маленькая? как успеть разглядеть её, когда явится? залюбоваться или обмереть – неважно, но я должен знать, проглотит она меня равнодушно или заметит, что кто-то в неё провалился, какой-то живой человек с лицом, с именем?

Я выкликал. Не здесь. Это было давно. Не люблю вспоминать. Наверх я выбрался другим. Всесильный научил, как жить. Меня ломало. Хуже всего далось убийство; потом стало легче, но первый убитый иногда снится. Он является мне по-всякому. То скажет: «Я выжил, я прятался», то начинает рассказывать всякую чушь, словно мы друзья, то возится в соседней комнате, скребётся в дверь – я не вижу, но знаю: это он, и вовсе не живой. Противно. Надо войти и добить, искромсать его кинжалом, а я не могу. Кажется, открою дверь, а там...

...вот этот зал, и он, стоя на краю бездны, делает мне знак: «Пойдём, пора. Хозяин ждёт».

Тень сна срывается с глаз, как повязка, – да, я нахожусь в зале.

Здесь всё иначе, всё по-другому – и звук, и свет. Я повязан, омыт, я принадлежу Учителю, таящемуся в кладезе. Никто не скажет, что я плохой ученик.

Невысокий, но обширный зал под сводом цвета угля озаряют скрытые светильники; здесь всё алое и чёрное, иного цвета нет. По кругу в стенах багровеют ниши, где стоят слуги жрецов, вдоль стен тянется ровная площадка, а в центре покатого пола зияет кладезь. Над краем обрывается платформа без перил, напротив возвышается кафедра. Торчащие друг против друга, они обозначают два пути – падение и взлёт.

Тем немногим, кто призван сюда, отведены две ниши на черте, идущей под прямым углом к линии кафедры и платформы. Я – в открытой нише. Выемку напротив отделяет силовой барьер, обозначенный контрольными лучами, похожими на светящиеся прутья решётки.

Вот они! Их вталкивают одного за другим. Они рыскают глазами, взгляды беспомощные и затравленные. Только эйджи. Ни слишком молодых, ни пожилых. Одеты беспорядочно, в нарядах попадаются части полётной формы – тонкие палевые, серо-синие или перламутрово-серые брюки с узкими тёмными или серебряными лампасами, лёгкие куртки со стоячими воротниками, с множеством пристяжных лямок и карманов...

Оказавшись в закрытой со всех сторон нише, они судорожно оглядываются, переговариваются шёпотом, стараясь держаться ближе к стенам и друг к другу, но в нише нет ни тени, ни углов, где можно спрятаться в надежде, что тебя не заметят. Как свины или кролы, которых живьём предназначили псям.

Обычно чужакам хватает одного захода, чтоб нанюхаться духа Чёрного святилища. Даже в Эрке вздрагивают, когда слышат о нём. Наша детвора вникает сызмала – есть алтарь Звезды, в начале рейда там гадают об удаче, а в конце благодарят Всесильного. Дары всегда одинаковы, разница лишь в числе и качестве. Толков и слухов об этом – не счесть! Перед удальцами мужичьё расступается, но появись отряд чёрных слуг – всех как пылесосом в норы втянет. Кого чёрные уводят, тот не возвращается. Бывает, слуги приносят обратно скелет для погребения в костнице.

Вот бы послушать, что бормочут эйджи в нише. Всем сделали намёк на то, чем может кончиться прогулка. Йо, как их давит! вон, одна стучит кулаками в стену, только что головой не бьётся. Мается. Другой снуёт из стороны в сторону, руки напряжены, скалит пасть; руганью душу отводит. Третий обхватил голову, зажмурился, раскачивается и, похоже, воет. Четвертый на коленях, рукой тычет в лоб, в живот и от плеча к плечу, потом поклон; губы что-то постоянно проговаривают. Ага, этого можно исключить из списка на допрос – того, кто закинул якорь в облака, не прошибёшь. Кто-то сидит, уныло свесив голову, другой тормошит его...

А вот эта не труслива, выходит почти к самым лучам – молодая эйджа в грубой вязаной кофте поверх кирпичного полётного комбеза, в раздолбанных спортивных туфлях. Причёска гладкая, узел на затылке сколот деревянной шпилькой, а на лоб свисает высветленная чёлка. Лицо словно холодом стянуто, широкие глаза застыли – смотрит в кладезь.

Тоже вычисляешь, как он тебя встретит? Не догадаешься, не надейся – человечьего ума не хватит. Я и сам теряюсь.

Лучи и силовой барьер не держат меня. Кладезь – рядом, он открыт. Только на миг заглянуть... Неужто смелости не хватит?.. о чём я? разве можно туда смотреть? Плат, ковш замогильной воды, сухое касание губ Бо Арангака – я уже отдан склепу, я прописан в нём, как гражданин в граде, я свой среди умерших! Мне ли бояться?!.. Я хочу, я хочу раньше срока узнать, чем Всесильный воздаст верному ученику!

Эйджи? они просто провалятся, как грязь в Отхожее Жерло. А я? разве я не удалец, не воин?! я сделал всё, что велел Учитель!

Неподвижная эйджа в нише напротив шевелит губами. Тоже молится? или проклинает? на каком языке она шепчет?..

«А ты пройдёшь по семицветному мечу на облака?»

Она не могла этого сказать. Это не линго! не её голос!..

Голос парня.

«Меч-радуга острый. Ты будешь идти босой по лезвию. Я уже пробовал. Кровь текла по радуге. Каждый раз я срывался и падал в подземное пламя. Оно очень жаркое. Я горел. И опять шёл по мечу...»

Я делаю движение вперёд – голос, льющийся издалека, слабеет и тает. Я в самом деле слышу или мне блазнится?.. Ещё шаг. Какие-то неслышные слова... я ловлю исчезающий шёпот убитого.

Кладезь надвигается. Он слегка покачивается бездонным зеркалом, он поворачивается ко мне – большая линза пустоты.

За барабанными ударами возникает тонкая звенящая мелодия; затем всё обрывается, и раздаётся угрюмое многоголосое пение. Я отдёргиваю ногу – ещё шаг, и я ступил бы на скат. Спев призыв, голоса смолкают, но вдруг возникают вновь – нездешние, тягучие.

Жрецы в глухих островерхих куколях выплывают из мрака, совершая тайный, кружащийся, медленный танец.

Они ведут бессловесную подземную песнь, похожую на долгий сдавленный вой заживо погребённого. Словно в каком-то неживом громадном теле, в бесформенной глыбе, рудной жиле или механизме, возникла душа – и она слепо мучается в сердцевине холодной недвижимой массы, терзаясь вне времени во мраке охватившей её скорлупы.

Хоровое пение крепнет, становится отчётливей, страшней. Я слышу в нём пробуждающийся гнев, напряжение горячих мышц, скрип великанских суставов. Вот впервые разинуласъ жаркая пасть – нота отверстого горла звучит мощным «Ааааа!». Гигант распрямляется, горбатая спина его становится гибкой и могучей, угольная плоть его сочится и парит едким кипящим потом, низкая голова ворочается на вершине широкого торса, вырастая из необъятных плеч.

Хор переполнен яростью убийства и радостью мести. Из слитных, ожесточившихся голосов как будто вырастает фигура, устремлённая с угрозой к небу. В лютой злобе и пылающей боли лопаются пузыри глаз на взбухающем лице. Кратеры глазниц извергают багровое сияние, лава стекает по каменным щекам. Голоса взвиваются криками, вспыхивают восклицаниями, сплетаются в судорогах первых слов: Я! Я! Ты это Я! Сила во мне! Сила Твоя!

Это песня? разве это жрецы поют?.. Голоса уже не принадлежат певцам, они складываются в гулкие, громовые слова Всесильного, овладевают всем – и камнем, и живыми тварями. Он является на зов великого выкликания и заполняет собой мир. Нет сил устоять. Я дышу им, живу им, он мной правит. Я растворяюсь в нём, я почти исчез...

Меня начинает затягивать, я клонюсь и едва могу удержать равновесие – или пол колыхнулся под ногами?.. На спине и затылке зашевелились мурашки. Танец и пение вот-вот закружат, поведут к бездне. Я до боли сжимаю зубы, чтобы подавить желание завыть вместе с певцами, вскинуть руки и завертеться... Впереди колеблется, мерцает скат пола – ступи на него! ты заскользишь, будешь напрасно хвататься за гладь...

Гиблые желания приходят здесь на ум!

Иди на зов бездны. На край. А с края – прыгни! Ты узнаешь всё, что хочешь!

Я отшатываюсь и припадаю к стене, часто дыша. По лицу, словно вода кончины, сбегают капли пота. Нет!.. Лучше оказаться за одной решёткой с эйджи.

С той стороны слышен с трудом сдерживаемый стон, чей-то плач – а, наконец выводят долговязого! Но что это с ним?.. скованная походка, отсутствующий взгляд, рот полуоткрыт... чтобы он двигался прямо, его сопровождают стражники.

Оу, мне бы ваши зелья!..

Но у напитка безволия скверное свойство – с безразличием ко всему, даже к жизни, приходит молчание. Жги, режь – в ответ тупой взгляд и односложные слова без смысла. «Это – тело; дух ушёл. Душа и плоть соединятся в другом мире», – скажет Бо Арангак.

Жрецы кружат у кафедры, вскрикивая и вздымая руки.

Эйджи двигаются; даже совсем понурые встают и стягиваются к решётке, поглядеть напоследок на своего героя. Кое-кто буквально бросается к барьеру, но отскакивает, налетев на контрольные лучи. Теперь видно все лица – они покрыты мраком и тоской. А та, что первой подступила к силовому полю, садится на корточки, прячет лицо в коленях, обхватив свои ноги. Похоже, она плачет.

То-то, дурья голова лохматая. Чуешь? зоркие братки не дремлют! Мониторинг рабов действует как часы, сбои бывают крайне редко.

Пока долговязый, волоча ноги, под конвоем взбирается к концу ступенчатой платформы, один из жрецов, откинув куколь на спину, всходит на кафедру. Бо Арангак.

– Благодарение Всесильному, – возглашает он, подняв лицо и руки, – за помощь, нам ниспосланную! Приносим жертву как залог надежды на божественную милость!

Стражники отстают на ступень от длинного эйджи, чуть пригибаются и, качнувшись вместе по команде, выбрасывают руки вперёд, толкая его в спину.

Он зависает над провалом. Наверное, от чувства опасности опоённый зельем мозг просыпается в момент падения – пока ноги касаются платформы, долговязый делает полуоборот всем телом, взмахивает руками и поднимает голову, но он уже летит, не может удержаться. Голова его поворачивается, взгляд оживает, а изо рта вырывается громкий крик – то ли он называет имя, то ли кого-то зовёт.

Он застревает в глазах. Рокочут барабаны. Платформа пуста; стражники сходят по неогороженным ступеням, а я почему-то вижу его, застывшего над чёрным зеркалом в неустойчивой позе, в движении, с поднятыми руками – словно он собрался взлететь на крыльях. Красиво!..

Крик гаснет в бездне. Удара не будет – из кладезя никогда не доносится ударов падающих тел.

Рабы в нише напротив подавлены – кто опускает голову, кто отворачивается, кто вновь садится и закрывает лицо, подобно эйдже с чёлкой. Однако баба с деревянной шпилькой в волосах, набравшись смелости, встаёт, выпрямляется и отдаёт косменский салют. И не одна! шестеро повторяют жест правой рукой, согнув её и сжав кулак у плеча.

Меня обжигают восхищение и злость. Йо, эти Рослые!.. обламываешь, усмиряешь – вот вроде бы добился послушания! и вдруг кто-нибудь так на тебя посмотрит, словно скажет: «Всё равно я на голову выше».

С этими, салютовавшими, и время тратить без толку. А вот по жирной чёрной метке в их рабочие карточки надо влепить!

Почему-то ноги мои – ватные. Держусь за стену. Я чувствую подлость, как будто меня обманули. Кладезь зияет, его не насытишь, но я вижу, что он закрыт намертво. Слегка трясёт, я ощущаю – он меня не примет. Всё, что вело и плющило, чуть не с ума сводило, вмиг пропало, стоило долговязому нырнуть туда. Он исчез, перешёл на другую сторону.

Если я сейчас взбегу на платформу и кинусь в кладезь, меня ждёт другое – не вход в иной мир, а каменная скважина с конкретным дном, о которое я шваркнусь, как мясо. Наверху услышат обычное «Шмяк!», словно не человек погиб, а куль с отбросами спустили. Я распластаюсь посреди изломанных мослов и треснувших черепов, выхаркав на истлевшие останки кровь и желчь.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31