Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Шишкин лес

ModernLib.Net / Отечественная проза / Червинский Александр / Шишкин лес - Чтение (стр. 15)
Автор: Червинский Александр
Жанр: Отечественная проза

 

 


      — Врешь! — испуганно шепчет девочка.
      — Зуб даю, — воровским жестом клянется мальчик. — Кто проспал и проехал последнюю станцию — того заковывают в цепи, и они остаются под землей навсегда. И их заставляют работать. Они там в полной темноте смазывают такие громадные колеса, чтоб ехали эскалаторы и поезда. И им дают такие порошки, чтоб они ничего не помнили.
      — Врешь!
      — Зуб даю. И они ничего не помнят, и живут, и работают там, в темноте под землей, всю жизнь. А когда они становятся старыми-старыми стариками и больше не могут работать, то их прямо перед смертью сажают в поезд и вывозят туда, где люди, и будят. И эти старые старики вдруг просыпаются утром в вагоне метро. А вокруг все молодые. И эти старики, когда просыпаются, они про свою жизнь под землей ничего не помнят. А только видят, что уснули молодыми, а сейчас уже старики и вот-вот умрут. И от ужаса они кричат ужасными голосами. Вот так.
      Он разевает рот и страшно оскаливает зубы:
      — А-АААААА!
      — А-а-а-а!!! — в ужасе вскрикивает девочка. Вокруг на них шикают.
      Даша уже закончила выступление. Аплодисменты. Даша раскланивается, спускается с дощатой эстрады и, не оглянувшись на Степу, уходит, протискиваясь между топчанами. Степа подхватывает свой сидор и торопится за ней.
      Даша присаживается на топчан рядом с ожидавшей ее Варей, берет из рук ее младенца, то есть недавно родившегося меня, расстегивает концертное свое бархатное платье и начинает кормить ребенка грудью.
      Я смотрю вверх, на потолок. Выражение моих глаз осмысленное.
      Даша, следя за моим взглядом, тоже смотрит вверх. Над нами овальный плафон — самолет с белыми крыльями в синем небе над рыжими соснами.
      И это первое, что я помню в своей жизни, — мозаики художника Дейнеки на потолке станции «Маяковская». А может быть, это не моя память, а мамина и папина. Они так часто рассказывали об этой их встрече на станции «Маяковская», что мне кажется, будто я помню все это. Я же говорю: где кончаюсь я и начинается все остальное, понять невозможно.
      Степа уже стоит у Даши за спиной, тоже смотрит вверх, на потолок. Варя только сейчас узнала Степу в замызганном и измученном офицере.
      — Боже мой, это же вы, Степа! Здравствуйте, Степа! Как вам удалось нас найти?
      — Чудом. Я зашел на нашу квартиру, и соседи мне там сказали, что вы можете быть здесь.
      Даша с ним не здоровается. Он целует ее в затылок. Она передергивает плечами. Кормит меня, продолжая смотреть на потолок.
      — Соседка по площадке, Любовь Юльевна, сказала, что вы здесь, — говорит Степа. — Я увидел ее с детьми за минуту до их отъезда. Они уезжают в Ташкент. Весь дом уже эвакуировался. Представляешь, как мне повезло, еще бы минута, и они бы уехали, и я бы тебя здесь не нашел.
      Даша смотрит на потолок, на мозаики. Степа тоже смотрит.
      — Я раньше не замечал — тут же сосны, как у нас в Шишкином Лесу.
      — Это они и есть, — говорит Даша. — Дейнека рисовал сосны, когда гостил у папы. А тебя, как всегда, не было дома.
      — Что значит это «как всегда»?
      — То, что тебя никогда не было дома.
      — Ты тоже уезжала на гастроли.
      — Это зависело не от меня. А ты сам всегда уезжал.
      — Куда я всегда уезжал?
      — В Сочи. Я не знаю, куда ты всегда уезжаешь. А теперь совсем исчез.
      — Алешу надо перепеленать. Я схожу за водой, — говорит Варя, берет чайник и поспешно уходит.
      — Я два дня до тебя добирался. Я принес продукты, — говорит Степа.
      — Лучше поздно, чем никогда.
      — 3-з-зачем ты так?
      — Как? Я только сказала, что ты мог прийти слишком поздно. У меня почти нет молока. Твой сын мог умереть с голоду.
      — Даша, я не мог раньше. Я же в армии.
      — Ты не в армии. Ты всего лишь во фронтовой газете.
      — Это то же самое, что армия. Я начинаю плакать.
      — Алеша тебя боится, — говорит Даша. — Он тебя не знает. Он тебя почти не видел. Макс тоже тебя забыл.
      — Даша, я пешком прошел через всю Москву. Я попал п-п-под бомбежку. Меня раньше не отпускали. Я сейчас в командировке. Я придумал себе эту командировку чтоб повидаться с вами. Сказал, что напишу статью о т-т-тружениках тыла. Я возьму интервью у тебя. Как у т-т-труженицы тыла.
      — Ну, слава Богу, хоть в чем-то я тебе пригодилась.
      — Что с тобой происходит?
      — Со мной? Что с тобой происходит? Ты же совершенно устранился.
      — Я не устранился. Я, между прочим, пишу тебе каждый день, а ты мне раз в неделю.
      — Ты упрекаешь в чем-то меня?
      — Я только хочу сказать, что другим жены п-п-пишут чаще.
      — Ты обсуждаешь нашу переписку с другими?
      — Я не обсуждаю. Но им приходят письма, а мне нет.
      — Мне некогда писать. Я с утра до вечера выступаю в госпиталях. И у меня новорожденный ребенок, и мама приносит мне его кормить, и я нацеживаю молоко впрок. А Макс и Анька с папой в Шишкином Лесу, потому что папа не хочет эвакуироваться. Там нет дров, и они все простужены. А ты исчез.
      Когда мне было четырнадцать лет, я нашел в сундуке на чердаке их переписку того времени. Мама пишет постоянно о том, что не хватает денег и продуктов. Папа все время оправдывается. Он пишет, что спит только три часа в сутки, на земляном полу, укрывшись шинелью, потому что он в этой газете и корректор, и редактор, и единственный корреспондент, потому что другой недавно погиб, и он, Степа, все делает сам и ужасно устает. Немцы были у самой Москвы и в любой момент могли в нее войти. Уже началось повальное бегство из города. А мои родители выясняли отношения. В четырнадцать лет эти письма меня шокировали. Это настолько не похоже было на все, что я видел и читал в то время о войне. Меня поразило полное отсутствие в моих родителях ощущения времени да и просто-напросто патриотизма. Только недавно дошло до меня, что в этих письмах было нечто гораздо большее, чем время и патриотизм.
      — Ты, как я понимаю, к нам не надолго? — поджав губы, спрашивает моя мама.
      — Я завтра должен вернуться, — говорит мой папа.
      — Мог бы вообще не приходить, — говорит мама.
      — Я хотел увидеть детей, — говорит папа.
      — Естественно, не меня.
      — П-п-прекрати. Электричка в Шишкин Лес ходит?
      — Нет. Ты хлеб привез?
      — Да.
      — За буханку можно договориться с шофером из филармонии, чтоб он нас туда довез и забрал утром.
      Какие, к черту, страсти. Они просто не могли, буквально не могли друг без друга жить.
 
      Промозглая осень. Черная «Эмка», разбрызгивая лужи, едет по лесной дороге. За деревьями проглядывает багровое зарево пожаров.
      — Дачи горят, — смотрит в окошко машины Степа.
      — Деревенские иногда поджигают, — говорит Даша, — и грабят все подряд. Люди закапывают что успевают в землю и бегут. А у нас все эти ценности, и папа уезжать не хочет.
      Оборванный деревенский мальчишка собирает дрова. Длинным шестом с железным крюком на конце он цепляет сухую ветку сосны. Сосна сверху не оранжевая, как на потолке в метро, а серая, и небо не голубое, а серое. Мальчишка дергает шест. Ветка обламывается со звуком ружейного выстрела.
      Мне меньше года от роду. Разве я могу это помнить? А ведь помню. Проводив глазами нашу машину, мальчишка возвращается к своему занятию.
      Треск — и огромный высохший сук долго-долго летит вниз.
      Девятилетняя Анечка, стоя у мольберта, пишет маслом натюрморт. За спиной ее стоит наблюдающий ее работу сорокашестилетний Полонский.
      — Анюта! — приседает перед ней и раскидывает руки в стороны Степа.
      — Я тута! — вскрикивает моя сестра и бросается ему на шею. — Папа, ты навсегда приехал? Папа, а Зинка Левко теперь моя лучшая подруга. Она говорит, что меня немцы убьют потому, что я еврейка. Врет, да? Папа, я выучила твою песенку по радио.
      И поет корявые папины того времени солдатские частушки:
 
Гитлер был укушен
За ногу бульдогом.
Во дворце ужасный
Был переполох.
 
 
Гитлер эту ногу
Почесал немного,
А бульдог взбесился,
А потом издох!
 
      — Анька, да ты п-п-просто настоящий художник, — рассматривает Степа ее натюрморт.
      — Не просто художник, — убежденно говорит Степе Полонский. — Это будет великий художник.
      — Я пойду к Зинке! — пользуется возможностью улизнуть будущий великий художник.
      — А что, Левко здесь? — спрашивает у Полонского Варя.
      — Они уже второй день здесь.
      — Тебе лучше туда не ходить, — говорит Анечке Даша.
      — Почему? Почему! Зинка хорошая! — кричит Анечка и выскакивает из комнаты.
      — Анна, слышишь, что я сказала? — кричит вслед Даша.
      — Оставь ее в покое, — просит Полонский. — Пусть она делает что хочет. Я же вам всерьез говорю: это необыкновенный ребенок. На наших глазах подрастает гений. Только бы не спугнуть.
      Степа поднимает на руки и целует четырехлетнего Макса.
      — Папа, ты воняешь, — отворачивается Макс.
      — Папа приехал с войны, — смеется Варя, — а война, Макс, вещь вонючая.
      — Ему надо умыться. Я сейчас затоплю колонку, — предлагает Полонский.
      — У нас же нет дров.
      — Дрова есть. Левко пришел и наколол.
      — Левко? — удивляется Степа.
      — Представьте себе. Явился сегодня к нам в шесть утра и молча стал колоть дрова, — рассказывает Полонский. — Мне кажется, у него служебные неприятности. С тех пор как Сталин вернул к руководству маршала Жукова, Левко все время здесь. Он прячется от Жукова.
      — Миша, не говори глупости, — говорит Варя.
      — Но вообще странно, — смотрит в окно на соседский дом Степа. — В такие дни — и на даче. Я не понимаю.
      — Что тут понимать? — говорит Даша. — Когда тебя нет, он все время приезжает.
      — П-п-при чем тут я?
      — Ты иногда бываешь просто невыносим. — Даша берет меня на руки и выходит из комнаты.
      Степа, глядя ей вслед, расстегивает свои ремни.
      — Можно я поиграю с револьвером? Можно? Можно? — клянчит Макс, ухватившись за кобуру.
      — Можно, — разрешает Полонский.
      — Нельзя, — одновременно говорит Варя.
      — Папа! Папа! Дай револьвер!
      — Т-т-товарищи, что тут у вас п-п-проис-ходит? — глядя в окно на дом Левко, спрашивает Степа.
      — Левко приезжает сюда из-за нее, — говорит Варя.
      — Из-за кого? — не понимает мой папа.
      — Из-за Даши. Он предлагал ей с детьми уехать с ним на Урал. В город Кыштым.
      — Я не понимаю? Даше? В какой Кыштым?
      — Это за Уралом, — говорит Варя. — Он эвакуирует туда военные заводы.
      — Но при чем тут Даша?
      — Он предлагает не только Даше, — говорит Полонский. — Нам с Варей он тоже предлагает ехать, если мы захотим. Но я никуда не уеду. Хотите верьте, хотите нет — но мне никогда так хорошо не работалось, как в эти дни.
      — Миша, при чем тут ты? — сердится Варя. — Вечно ты невпопад влезаешь! Степа, вы должны Левко что-нибудь сказать.
      — Что сказать?
      — Я не знаю, что сказать. Но вам надо поговорить с ним по-мужски. Ведь он Даше прохода не дает. Он ее и в Москве находит.
      Шипит водогрейная колонка. Обхватив голову руками, мой папа неподвижно сидит в ванне.
      На столе в столовой Полонский и Варя развязали его мешок, и Анечка с Максом как завороженные наблюдают священнодействие доставания из него продуктов, которые папа выменял на золотые часы Чернова. Каждый предмет Полонский торжественно называет по имени и передает Варе. Варя сортирует — что съестся немедленно, а что впрок.
      — Картошка, — провозглашает Полонский. — Мука. Подсолнечное масло. Перловка. Сахар.
      Макс взволнованно икает.
 
      На улице уже совсем темно. Слышен далекий гул самолетов. Степа лежит в кровати.
      Оконные стекла крест-накрест заклеены полосками бумаги. Даша у окна приоткрывает занавеску и выглядывает. Окна дома Левко за забором темны, но на крыльце вспыхивает огонек. Это Василий Левко стоит там и курит.
      Даша отходит от окна, склоняется над моей кроваткой, подтыкает одеяло.
      Ложится рядом со Степой.
      — У тебя с ним что-то б-б-было? — спрашивает Степа.
      — Не говори глупости.
      — Я п-п-просто очень тебя люблю. Ты же не собираешься с ним никуда ехать?
      Она молчит. Степа придвигается к ней.
      — Я очень устала, — говорит моя мама.
      — Я его убью, — говорит мой папа.
      — Я действительно очень устала. Утром поговорим.
      — Утром я его пристрелю.
      — Спи, ради Бога.
      — Я утром пойду к нему и скажу, что он подлец. И я вызову его на д-д-дуэль.
      — Как Пушкин, — говорит моя мама. — Ты же всегда хотел быть классиком.
      — М-м-может быть, я бы и стал. Но теперь не стану. Потому что завтра утром я это сделаю. Я его убью, и меня посадят в т-т-тюрьму. Ты слышишь?
      Моя мама молчит.
      — Ты разве не знаешь? Офицеры сейчас опять стреляются на д-д-дуэлях. Это теперь п-п-происхо-дит сплошь и рядом. Традиции возрождаются. Как только у людей появилось оружие, так все и возрождается. Война в-в-вдруг дала чувство свободы. И я совершенно не боюсь. Потому что я тебя люблю. И потому, что так п-п-продолжаться не может. Я б-б-больше не буду смотреть, как эта сволочь за забором м-м-мучает меня и т-т-тебя. Я приду к нему утром с револьвером и скажу, что он мерзавец, и п-п-предложу стреляться. Если он не согласится, значит, он полное ничтожество, и можно будет не так все это остро п-п-переживать. А если согласится, я его убью как собаку.
      Даша молчит.
      Я заметил, что у женщин в нашей семье это особый дар — вовремя промолчать. Аристократический талант — промолчать. Это еще с Верочки повелось. Чернов мог с бухты-барахты ляпнуть черт знает что, а она молчала, и как-то обходилось. Варя молчала, когда Полонский защищал большевиков. Моя Нина вообще все время молчит. Если бы каждый раз они реагировали на наши слова и поступки, жизнь в Шишкином Лесу была бы невыносима. Но они умеют не реагировать — и вот уже сто лет живем.
      — Или я его застрелю, и меня посадят, или он меня убьет, — повторяет Степа. — Я стрелял только раз в жизни, в тире, а он п-п-профессионал. Но это надо сделать. И я это сделаю. Это ужасно, нелепо, но я это сделаю. Потому что я не могу просто вернуться з-з-завтра на фронт и оставить здесь все как есть. Другого выхода у меня п-п-просто нет. Ты это п-п-понимаешь?
      Даша не отвечает. Степа приподнимается, смотрит на нее и видит, что она уснула.
      Луна выглянула из-за туч, бледный свет ее пробился сквозь оконные занавески и упал на Дашино лицо.
      В эту ночь, в октябре сорок первого, на четвертый месяц войны, мы все ночевали дома, и эта ночь могла стать папиной последней.
 
      Половина двенадцатого ночи. Земля сплошь засыпана осенними листьями. Стараясь ими не шуршать, одиннадцатилетняя Зиночка Левко пробегает через сад и пролезает к нам сквозь дырку в заборе.
      Анечка читает с фонариком под одеялом. На гравюре в книжке голый Пятница стоит на коленях перед волосатым Робинзоном Крузо. Стук в оконное стекло. Анечка гасит фонарик, выскакивает из кровати, приникает к окну и видит в лунном свете возбужденное лицо Зиночки.
      — Ты что?
      Зиночка машет руками, объясняя, что пришла сообщить нечто важное. Анечка открывает окно.
      — Честное сталинское — никому? — шепотом спрашивает Зиночка.
      — Честное сталинское! — клянется Анечка.
      — До самой могилы?
      — Чтобы мне прямо сейчас сдохнуть.
      — Хочешь, покажу настоящий клад?
      — Где?!
      — Вылезай.
      — Ночью?!
      — Клады всегда ночью. Ну, вылезай же!
      — Мне попадет.
      — Не хочешь — как хочешь.
      — Подожди.
      Анечка бежит обратно к своей кровати и начинает поспешно одеваться. «Робинзон Крузо» с кровати со стуком падает на пол. Макс в своей кроватке открывает глаза. Прислушивается.
      Анечка начинает зашнуровывать ботинки, но, передумав, просто запихивает в ботинки шнурки. Спешит к окну.
      — Анька, ты куда? — спрашивает Макс.
      — Не твое собачье дело.
      — Все будет сказано.
      — Если наябедничаешь, — приблизив к брату лицо, яростно шепчет Анечка, — к тебе во сне придет черная кошка и выест твои глаза и язык, и ты будешь на всю жизнь слепой, без языка, ябеда-карябеда на костре вареная, засранец и фашист. Понял?
      Макс испуганно икает.
      Анечка вылезает из окна на балкон.
      Макс, в длинной ночной рубашке, выбирается из кроватки, бежит к окну и смотрит ей вслед.
      Анечка перелезает через перила балкона и, обняв столб, съезжает вниз.
      Издалека доносится звук приближающегося поезда, потом вой немецких бомбардировщиков и грохот взрыва.
      Стекла в окне дребезжат. Макс приседает на пол. Новые взрывы. Макс быстро ползет к двери и выскакивает из комнаты в коридор.
      На лестнице темно. Макс топает вниз в гостиную. Здесь тоже совсем темно. Взрыв. Звякает в буфете посуда.
      Из-под двери в мастерскую пробивается свет. Макс устремляется туда.
      Окна мастерской плотно завешаны шторами. При свете керосиновой лампы Полонский работает у мольберта.
      — Дедушка, я боюсь! — вопит Макс.
      — А? Что случилось? — не сразу понимает Полонский.
      На мольберте перед ним лист ватмана. На нем углем изображены развалины деревни, обгорелые трубы и дым пожарищ. Осенью сорок первого Полонский начал рисовать плакаты. Как я понимаю, это нас всех тогда и спасло.
      — Что с тобой? — очнувшись от творческого транса, смотрит на Макса Полонский. — Ах, как хорошо... Очень хорошо... Послушай, друг любезный. .. Иди-ка сюда...
      Ставит хныкающего от страха Макса на табуретку и начинает его рисовать. На листе ватмана, на фоне развалин возникает плачущий деревенский мальчик в рваной обгорелой рубашке.
      Опять взрыв.
      — Миша! — кричит из коридора Варя. — У тебя же свет горит! Бомбежка! Погаси немедленно свет!
      — Да-да. Я сейчас. — Быстро работая углем, Полонский поглядывает на плачущего Макса. — Молодец. Умница. Еще чуть-чуть поплачь...
      — А папин револьвер дашь? — сквозь слезы спрашивает Макс.
      — Дам. Все дам, только постой еще так...
      — Миша! — вбегает Варя. — Ты совсем выжил из ума? Что ты делаешь ночью с ребенком?!
      Она задувает лампу и бросается к Максу:
      — Идем к бабушке на ручки, солнышко! Ты испугался? Идем с бабушкой спать!
      — А револьвер? — спрашивает Макс.
      — Какой еще револьвер? Вы, господа, все спятили.
      Подхватив хныкающего Макса на руки, уронив что-то в темноте и чертыхнувшись. Варя выходит из мастерской. Новые взрывы. Затем вспыхивает пламя спички. Полонский зажигает лампу и продолжает работать углем.
      Русскому человеку свойственен фатализм. На случай бомбежек всем было приказано выкопать на участках щели, и у нас тоже была щель. Но бомбили пока не нас, а железную дорогу за лесом, и в щель мы никогда не прятались. У Левко в саду тоже была щель, он тоже не прятался в нее. Он использовал ее, как и многие наши соседи, по другому назначению.
      Зиночка, прижав палец к губам, на цыпочках ведет Анечку через темный сад к щели. Вой самолетов и стук зениток разом прекратились. Тишина. За лесом разгорается розовое зарево пожара.
      Щель в саду Левко вырыта за домом. Со стороны Николкиных ее не видно. Щель неглубокая, взрослому по грудь. На краю ее в лунном свете стоит чемодан.
      Девочки заглядывают в яму. Луна высвечивает на устланном брезентом дне ее еще один чемодан и узлы с домашним скарбом.
      — Дура, это же не клад, — шепчет Анечка.
      — Сама дура, и больше ты никто. Это золото и драгоценные камни.
      — Сама дура. Посуда это. Вон носик чайника торчит. Это твой папа трусит, что немцы придут.
      — Мой папа никогда не трусит, — вступается за отца Зиночка.
      — Трусит! Трусит!
      — Это твой папа трусит, — переходит из обороны в нападение Зиночка.
      — Мой не трусит! Мой папа на фронте!
      — Твой папа с фронта домой убежал.
      — Он не убежал!
      — А мой папа говорит, что убежал! — сжимает кулаки Зиночка. — Твой папа трус! Трус!
      — Это твой с войны убежал!
      — Нет, твой убежал! Он трус! — распаляется Зиночка. — А ты фашистка!
      — Сама фашистка! Вот сейчас по морде схлопочешь!
      — Вот сейчас сама схлопочешь!
      До мордобоя дело не доходит, потому что скрипит дверь в доме Левко, и девочки едва успевают отбежать в кусты и прижаться животами к земле, как появляется сам маршал. В руках его обернутый клеенкой портфель и рулон брезента.
      Движение в кустах настораживает его. Он замирает, но девочки лежат тихо.
      Убедившись, что никого нет, Василий Левко спрыгивает в щель, опускает на дно портфель и чемоданы, с трудом, скользя на мокрой земле, вылезает из ямы и возвращается в дом.
      — А если докажу, что это клад? — спрашивает Зиночка.
      — Не докажешь!
      — Плюю в морду, если докажу?
      — Плюешь, — говорит Анечка, подумав и взвесив шансы.
      На втором этаже своего дома, в ванной, Левко при свете керосиновой лампы снимает со стены зеркало. Биде и раковина уже отвинчены и лежат на полу.
      Девочки видят полоску света в окне ванной. Когда Левко ходит по комнате, полоска в окне то меркнет, то опять становится ярче. Убедившись, что он там, девочки возвращаются к яме.
      — А обратно как мы вылезем? — спрашивает Анечка.
      — Подставим чемодан и вылезем. Ну, прыгай.
      — Глубоко, — смотрит в яму Анечка.
      — Трусишь? Прямо сразу в морду плюю?
      — Я не трушу. Только ты первая.
      — Пожалуйста. — Зиночка прыгает в яму. Анечка прыгает за ней и смотрит вверх. Край ямы чуть выше ее головы. Сверху видно только небо. Луна выглянула из-за тучи.
      — Смотри! Смотри! — шепчет Зиночка.
      Она отгибает край клеенки и раскрывает портфель. В свете луны в нем что-то блестит. Зиночка запускает в портфель руку и извлекает оттуда золотые браслеты с драгоценными камнями и серьги, которые когда-то показывала Варе Вольская. Зиночка прикладывает серьги к ушам и хихикает:
      — Ну, что? Клад или не клад? Анечка молчит.
      — Плюю?
      — Плюй, — кивает ошеломленная увиденным Анечка.
      Зиночка старательно копит во рту слюни. Скрип двери. Девочки замирают.
      Василий Левко выносит из двери зеркало, прислоняет его к столбу крыльца и возвращается в дом. Хлопнула дверь.
      — Слышала? Он идет! — испуганно шепчет Анечка.
      Зиночка раздумала плевать, торопливо прячет драгоценности в портфель и поправляет на нем клеенку. Теперь надо быстро вылезать. Зиночка повыше ростом, чем Анечка. Ей удается встать ногами на чемодан и, уцепившись за корни на краю ямы, быстро из нее вылезти. А Анечке вылезти никак не удается. Она соскальзывает с чемодана и, вскрикнув, падает на дно.
      — Тише ты, дура! — шипит Зиночка.
      — Сама дура! — шепчет из ямы Анечка.
      — Ну, скорей же! Скорей!
      Анечка торопливо влезает на чемодан и опять с него падает. Опять влезает. Всхлипывает. Она уже начинает паниковать.
      — Ну, давай же, скорей! — шепотом умоляет Зиночка и протягивает Анечке руку.
      Анечка хватается за нее и пытается выбраться наверх, но Зиночка не удерживается на краю и соскальзывает в яму, упав сверху на Анечку.
      — Ой, мамочки! — уже всерьез пугается Анечка.
      — Попробуй сперва ты, — говорит Зиночка. — Я тебя подсажу.
      Анечка опять становится на чемодан. Зиночка держит ее за ноги. Анечка цепляется за торчащие из земли корни, отчаянно карабкается наверх и уже вылезает из ямы, когда в лицо ей ударяет луч электрического фонарика.
      — Ты что здесь делаешь? — Василий Левко светит фонариком в яму и видит закрывающую ладонями глаза Анечку. — И Зинаида здесь? Понятно. За отцом шпионить? Соседям доносишь, мерзавка?
      — Я больше не буду, — бормочет, скрючившись на дне ямы, Зиночка.
      — Ну какое же ты ничтожество.
      Василий наклоняется, хватает Зиночку за ворот и одним движением выдергивает из ямы.
      — Я больше не буду, — говорит Зиночка. — Папочка, я не буду.
      Речь ее, когда она говорит с отцом, сразу меняется, становится тупой, отрывистой.
      — Это ты ее подучила отца предать? — спрашивает Левко у Анечки.
      Анечка молчит.
      — Конечно, ты. Это у вас национальное — шпионить и предавать. Зинка бы сама не додумалась. А ты знаешь, Анна, что делают с детьми, которые предают? Не знаешь? Зинаида знает. Мы с ней тебе сейчас покажем, что с ними делают. А то ведь и ты пойдешь, как она, повсюду языком трепать. А трепать языком нехорошо.
      Анечка делает шаг назад.
      — Куда? — Левко ловит ее за руку. — Как шпионить, тут как тут, а ответ держать ей одной? Это нечестно. Идем, Зинаида, идем. Ты же знаешь, куда идти.
      Зиночка молча, с совершенно тупым лицом, с приоткрытым ртом идет к дому. Произошедшая в ее поведении перемена пугает Анечку больше всего. Зиночка даже не делает попыток спастись, покорно идет к уродливому дому, а за ней, с Анечкой за руку, идет Левко.
 
      В темной комнате на втором этаже тоже горит тусклая керосиновая лампа. Видны следы сборов. Шкаф уже пуст. Два раскрытых чемодана с бельем. На кровати голый матрас. На стуле мундир и отутюженные галифе.
      — Ну, чего ждешь? — говорит Левко Зиночке. Зиночка, как под гипнозом, подходит к стулу и вытягивает из висящих там отцовских галифе ремень. Подает ему.
      — Штаны! — командует Левко.
      Теперь, при свете лампы, видно, что он сильно пьян.
      Зиночка пустыми глазами смотрит на испуганную Анечку.
      — Штаны снимай! — повторяет Левко. Зиночка медлит.
      — Не делай себе хуже!
      Зиночка поднимает подол платья, спускает штанишки и ложится животом на матрас. При первом ударе ремня по белой Зиночкиной попке Анечка вздрагивает, как будто ударили ее саму. При втором ударе она оседает на пол.
      Комната перед ее глазами куда-то уплывает, и Анечка теряет сознание.
      Когда она открывает глаза, Левко стоит на коленях у кровати и целует голую спину лежащей на ней Зиночки. На спине красные следы от ударов ремня. Их Левко и целует.
      — Любит тебя папка, доча, любит, — говорит Левко. — Сильно любит. Но надо лепить из тебя человека. Когда-нибудь ты меня поймешь и за все скажешь мне спасибо. Вот такие дела, — и поворачивается к Анечке: — А тебе наука. Иди домой, Аня.
      Спать пора.
      Анечка встает и уходит.
      Зиночка лежит на матрасе, бессмысленно улыбаясь, а Левко гладит и целует ее. Зина всю жизнь твердо знала, что отец ее любит. Просто она в чем-то всегда была перед ним виновата. Когда у нее диагностировали шизофрению, наши были уверены, что это результат воспитательных методов Левко. Но это не факт. Может быть, болезнь у нее была врожденная. По-своему Левко ее любил, заботился о ней, даже выдал замуж за подчиненного ему офицера, и она родила Женю и Павла, но это все будет позже, гораздо позже. А сейчас ночь, октябрь сорок первого года. Я только что родился, Максу четыре года, а моей сестре Анечке, самой талантливой из Николкиных, девять.
      Двигаясь как во сне, Анечка поднимается на крыльцо. Дверь заперта. Она достает ключ из известного всем тайника под перилами, отпирает дверь и входит. Лицо ее ничего не выражает, пустое, спокойное лицо.
      Степа не спит. Стоя у буфета в гостиной с револьвером в руке, он наливает себе рюмку красной водки, выпивает и смотрит на свое отражение в стекле буфетной дверцы.
      — К-к-крайне глупо выглядит человек в револьвером, если он з-з-з-заикается, — обращается Степа к своему отражению и продолжает медленно, стараясь не заикаться: — Левко, вы п-подлец. Я предлагаю вам стреляться... Или сказать: я в-в-вас вызываю?.. Б-б-бесконечно глупо...
      И тут он замечает в стекле отражение стоящей в дверях Анечки и поворачивается к ней:
      — Анька? Ты почему не спишь? И одета? Что случилось?
      Прячет револьвер за спину.
      Аня молчит, глядит на него пустыми глазами. Степа, держа револьвер за спиной, подходит к ней и прижимает к себе.
      — Ты испугалась, п-п-потому что я говорю сам с собой? Это я сочиняю. Ты же знаешь, когда я сочиняю стихи, я ч-часто б-б-бормочу что-то вслух. Ты почему не спишь? Анюта!
      Молчит.
      — Ты мое солнышко. — Целует ее в макушку. — Тебе плохой сон приснился? Хочешь рассказать?
      Молчит.
      — Ничего не бойся. Все будет хорошо. Война скоро кончится. Ты — наша самая любимая доченька, умница и г-г-гений. Хочешь мне что-то рассказать, что случилось?
      Молчит.
      — Идем спать, солнышко, идем спать. Н-н-не-чего нам с тобой по ночам шляться, а то обоим от мамы в-в-влетит.
      И ведет Аню вверх по лестнице, пряча за спину кобуру.
      Уложил в кроватку.
      — Закрой глаза. Спи. Она закрывает глаза.
      Анечка так ничего ему и не сказала. О том, что она видела той ночью, мы узнали от нее гораздо позже, перед ее смертью. А тогда она ничего никому не рассказала. Моя сестра не сошла с ума, как Зиночка, но после этой ночи она стала другой.
      Шок был слишком велик. На следующий день она отказалась рисовать. Она не рисовала больше никогда и великой художницей не стала. Зато вышла замуж за знаменитого писателя Эрика Иванова. Но об этом позже.
 
      Серое утро. Слышится стук в дверь.
      Варя и Полонский просыпаются одновременно.
      Спящий рядом с Варей Макс тоже просыпается, спрыгивает с кровати и выбегает из комнаты.
      Степа спит, уткнувшись в Дашину спину. Внизу хлопает дверь, звучат голоса, но Степа ничего не слышит. Просыпается он, только когда Макс начинает трясти его за плечо.
      — Папа! Папа! А пули у тебя есть? — спрашивает Макс.
      В руках у Макса уже найденная им кобура с револьвером.
      — Ты что делаешь?! — пугается Степа.
      — Где пули?
      Степа отнимает у него кобуру. Макс вопит:
      — Ты же обещал! Ты обещал!
      Даша тоже проснулась и прислушивается к голосам внизу. Потом дверь приоткрывается, и появляется Полонский.
      — Даша, извини, но там пришел Левко. Он говорит, что немцы сегодня войдут в Москву. Это его, точные, сведения. Идите вниз.
      Закрывает дверь. Степа и Даша начинают поспешно одеваться.
      Внизу больше не стучат. В доме тишина. Даже Макс понимает, что происходит нечто серьезное, и умолкает.
      — Ну и что ты собираешься делать? — спрашивает Степа у Даши.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21