Современная электронная библиотека ModernLib.Net

И было утро, и был вечер

ModernLib.Net / Биографии и мемуары / Дорман Моисей / И было утро, и был вечер - Чтение (стр. 4)
Автор: Дорман Моисей
Жанр: Биографии и мемуары

 

 


      В стрелковых полках дела обстоят не лучше. Говорят, во всей дивизии
      "активных штыков" едва наберется теперь на два полнокровных пехотных
      батальона...
      День 20 января был напряженным: бой то разгорался, то затихал. С утра нас поливал густой осенний дождь, потом облеплял мокрый снег. В ровиках хлюпала липкая жижа. Когда немецкие контратаки прекращались, мы жались друг к другу и курили, накрывшись плащпалатками. С нетерпением ждали темноты, чтобы отрыть блиндаж и обогреться.
      К вечеру подул холодный ветер. Низкие, тяжелые, свинцовые тучи потянулись в горы, закружил порывами мелкий колючий снежок. Начало подмораживать. На "передке" огонь постепенно утих. Только изредка нам во фланг короткими очередями бил с соседнего холма немецкий пулемет. Медленно подступала темнота. За неплотной снежной завесой одна за другой вспыхивали неверным светом немецкие осветительные ракеты.
      Пока не смерзлась земля, мы начали, не дождавшись полной темноты, рыть себе укрытие, предполагая превратить его затем в блиндаж.
      Незадолго до полуночи, когда блиндаж был почти готов, на огневой появился командир дивизиона с двумя незнакомыми офицерами и приказал готовиться к маршу. Прибыла свежая дивизия, а нас отведут в тыл для отдыха и
      пополнения. Именно так обычно и бывает: только окопались, оборудовали огневую и укрытие - "Отбой! Кончай ночевать!". Зря копали. "Мартышкин труд", говорит в таких случаях Батурин.
      Смена, как обычно, происходила глубокой ночью, скрытно, с соблюдением правил маскировки: "Не шуметь!", "Не стрелять!", "Не курить!", "Фар не зажигать!", "Орудия с огневых выкатывать на руках!".
      Мы порядком устали, пока выбирались на твердую дорогу. То машина, то пушка раз за разом увязали на рыхлом, под тонкой коркой льда поле, садились на "диффер" и на "брюхо". Мы без конца подкапывали грунт то под передним мостом тягача, то под задним, подкидывали под буксующие колеса разбитые снарядные ящики, заготовленные для наката жерди и ветки, - что имелось под рукой. Почти два часа ушло, пока добрались до указанной командиром на карте часовни. Оттуда, уже в составе дивизиона, продолжился марш в тыл. К рассвету мы были далеко от передовой - подъезжали к Кракову.
      Небо прояснилось, и как-то незаметно прекратился снег. Он успел немного подукрасить придорожный ландшафт: набросил белое покрывало на черные пятна полей, спрятал от глаз раны земли - воронки, рваные струпья окопов и огневых позиций, одел чистым саваном не убранные еще трупы людей и лошадей.
      Справа, на востоке, из-за пологих холмов уже поднимается розовое солнце. День обещает быть морозным и ярким.
      Навстречу нам по разбитой дороге движутся грузовики с боеприпасами, две самоходки СУ-76, тяжелые минометы на "студебеккерах". То и дело образуются небольшие заторы, но, слава Богу, небо чисто: "рамы" и "мессера" не появляются.
      Слева, на возвышенности, в морозной дымке возникает какой-то сказочный, с высокими стенами и островерхими башнями, красный средневековый зпмок. К нему от главного шоссе уходит обсаженная тополями узкая аллея. Справа, недалеко от дороги, на заснеженном поле, искрящемся под косыми лучами низкого солнца, застыл сгоревший "тигр" со сбитой набок башней. Длинный орудийный ствол уткнулся в землю. "Не устоял перед нашим "зверобоем" СУ-122", - удовлетворенно подмечаю я.
      Вдоль дороги попадаются разбитые дома со следами устрашающих воззваний немецких или власовских политработников. Большими черными буквами по-русски выведено: "Русский солдат! Впереди твоя погибель!", "Дальше пойдешь - смерть найдешь!"...
      Немцы в своих листовках запугивают нас каким-то "сверхоружием", которым фюрер вот-вот сокрушит Красную Армию, если она посмеет вторгнуться.
      в глубь Германии. Да, плохи, видно, дела у фрицев, раз они так неуклюже и глупо блефуют.
      Наконец въезжаем в Краков. Он кажется неопрятным и тесным. Петляем в лабиринте грязных, кривых улиц, среди неказистых двух- и трехэтажных домов. Вдали из-за нагромождения заснеженных крыш тянется острыми шпилями к голубому небу внушительный собор.
      Командир не выпускает из рук карту и гонит свой "виллис" вперед.
      Промелькнули приземистые здания, похожие на большие бараки. Стены, очевидно, с целью маскировки раскрашены большими зелеными пятнами. "Ягеллонский университет" - успеваю разобрать табличку над одной из дверей.
      В Кракове, вопреки ожиданиям, мы не останавливаемся. Выбираемся на восточную окраину, за предместье. Затем километров десять, не меньше, трясемся по разбитой дороге, объезжая воронки, рытвины, ухабы и, наконец, спускаемся в маленький, кажущийся вымершим, неразрушенный городок. В центре, на покрытой тонким слоем нетронутого снега площади, мы остановились, сгрудились. Умолкли моторы, и внезапно наступила тишина.
      В ярком свете раннего утра видно, как сильно нас потрепало, как нас мало. Горстка грязных, усталых солдат, семь помятых, замызганных машин и четыре пушки. Командир дивизиона, не вставая с сидения, оборачивается к нам и громко сипит:
      - Комбаты, ко мне!
      Мы подходим, а он продолжает сидеть, медленно складывая карту в планшетку; некоторое время еще молчит, устало смотрит куда-то вдаль. Потом выдавливает из себя:
      - Ну, все. Приехали. Вот она, Величка. Будем отдыхать.
      Он бросает сидящему позади начальнику штаба капитану Макухину:
      - Значит, так. Я - в дивизию, а ты распологай их здесь. Для штаба посмотри-ка вон тот хитрый домик.
      Командирский "виллис" круто разворачивается и исчезает. Из-под тента штабного трехтонного "форда" вылезла "штабная братия" взвод управления. "Братия" вслед за Макухиным направляется к двухэтажному, плохо побеленному, неухоженному дому у самой площади. Мы топчемся у своих машин, курим. Кто-то дремлет, сидя в кузове спина к спине...
      Минут через пятнадцать Макухин возвращается, энергичный, довольный, и указывает нам район расположения. Мне он машет рукой направо, на ближайшую улицу, и я слышу долгожданные слова:
      - Располагай батарею на той улице, поближе к штабу. Ясно. Конечно, ясно. Пирья и Батурин стоят позади, ждут меня
      - Пошли, - говорю им. - Посмотрим, что там. Похоже, других вояк поблизости нет. Хорошо, значит, дома пусты. А вы, Никитин, - это ординарцу, - побудьте пока здесь.
      В начале улицы за невысоким штакетником, в глубине садика, напрашивается, прямо лезет в глаза, симпатичный красный кирпичный домик с мансардой. Сквозь голые черные ветви зимних деревьев видны окна в белых наличниках, темное деревянное крыльцо. Вокруг все цело, чисто, ухожено. Хозяева, видно, живут в достатке и благополучии. Здесь и отдохнем!
      Привычно вслух оцениваю обстановку:
      - Ну, что же. Искать больше не будем. К штабу близко, дом подходящий, двор хороший: и людей разместим, и для матчасти место есть. Пойдем, младший лейтенант, посмотрим, что там внутри, а ты, Батурин, веди людей! Холодно как!
      Сдвигаю ржавую защелку калитки. Заходим во двор, поднимаемся на крыльцо, и я стучу в дверь. Никакого движения внутри дома не слышно. Стучу сильнее, кулаком. Опять никакого отклика. Тишина. Не выдерживаю и что есть силы колочу в дверь носком сапога. Наконец изнутри доносится звук шагов. За дверью о чем-то спрашивают, о чем - непонятно. Я бодро, непринужденно, почти весело кричу:
      - Открывай, хозяин! Свои приехали! Отважи дверь! Быстро, прэнтко!
      Щелкнула задвиж!а, дверь немного приоткрылась, ее удерживает лишь короткая цепочка. В образовавшейся щели просматривается седой человек. Вижу белую щеточку усов, круглые очки в железной оправе. За спиной мужчины есть, кажется, еще кто-то.
      Я спокойно, сдерживая нетерпение, объясняю:
      - Открывайте, пан, не бойтесь. Не бачь сен. Мы русские. Красная Армия. Немцев шляг трафил (черт побрал). Гитлер капут!
      К польскому языку я кое-как приспособился: неплохо понимаю, знаю немало слов, произношу, хоть и с ошибками, простые фразы. Но для большей, как мне кажется, выразительности и доходчивости объясняюсь с местным населением на самодельном "эсперанто", точнее, на диковинной смеси польских, русских, украинских и немецких слов.
      Это получается уже непроизвольно, потому что в этих местах ежедневно слышу разноязычный говор: польский, венгерский, словацкий, гуцульский и, конечно, немецкий. Здесь еще со средних веков образовался своеобразный языковой перекресток. Так сложилась история этого района Центральной Европы.
      С перечисленными языками, за исключением, разумеется, венгерского, мне легко, потому что до самой войны я учился в украинской школе. В школьном расписании значились "укрмова", "росмова", "ниммова", а дома разговаривали на идиш.
      Вот и теперь продолжаю объясняться на привычном языковом "суржике"(смесь, мешанина):
      - Не бачь сен, пан. Не бойся. Мы недолго простоим у вас, отдохнем только. Видпочинем. Будем шляфен, шляфен. Вшистко бэндже бардзо добже (все будет очень хорошо) . Зер гут. Ферштейн, пан?
      Хозяин, видимо, все "ферштейн", поскольку он немедленно объявляет, что они, разумеется, люди бедные и, ясное дело, у них "ниц нема - вшистко герман забрал!".
      - А нам ниц и не тшеба, бо мы мамэ вшистко свое. У нас есть все свое! Вир габен ганц аллес. Открывай, не бойся!
      Переговоры затягиваются. Хозяин советует мне занять большой дом на соседней улице, недалеко. В том доме жил "фольксдойч", убежавший с немцами. Хозяин считает, что в доме "фольксдойча" нам будет "лепей", чем у него.
      Упрямство хозяина меня уже раздражает. Ему же хочется покоя. Он, видимо, почувствовал во мне слабину и понял, что можно торговаться: а вдруг удастся отбиться от непрошеных и крайне нежелательных гостей? Но и я не намерен отступать. Дом хороший, на хорошем месте. К тому же меня подгоняют усталость и досада за непредвиденную задержку.
      Во двор, свалив калитку и штакетник, примяв кусты смородины, въезжает наш "додж" с пушкой. На переднем сидении, рядом с водителем Ковтуном, развалился Батурин. За пушкой тянутся солдаты. Я кричу им:
      - Осторожней заезжай! Зачем ломать? Что за люди! Батурин игнорирует мое замечание.
      - Прибыли. Все в порядке, комбат. А чего дом не открыли?
      С Батуриным у меня напряженные отношения. Временами бывает трудно. Он упрям и жесток. С Пирьей же все легко и понятно. На людях я называю его "младший лейтенант, вы", а наедине - "Володя, ты". В пререкания со мной он никогда не вступает и свою линию, как Батурин, не гнет.
      - Володя, - говорю я ему, - посмотри, чтобы машину и пушку поставили вон там, поближе к амбару, и чтобы деревья не ломали.
      Он привычно отвечает: "Есть!" и уходит.
      Батурин уверенным неторопливым шагом вразвалочку поднимается на
      крыльцо. Он снисходительно и, кажется мне, с чувством превосходства улыбается:
      - Чего, комбат, вы с ними долго разговариваете? Чего дом не открыли? Эти паны - все гады. В Польше тот пан, у кого хайло больше! Давить их надо, а не агитировать за Советскую власть. Зря время теряем!
      Не успеваю я ответить, как он срывает с плеча карабин, с размаху бьет прикладом в дверь и прямо-таки no-звериному рычит:
      - А ну, открывай, сука! Быстро! Счас дверь в щепки разнесу!
      - Прекрати, Батурин! Нельзя так!
      Однако эффект оказывается мгновенным: дверь со стуком открылась. Батурин хохочет и победно смотрит на меня:
      - Вот, так. Верно? С поляками надо построже. Они нас не любят, и мы их должны...
      Хозяин и стоящая за его спиной черноволосая женщина испуганы, о чем-то перешептываются. Мне неловко, а они суетятся и заискивают:
      - Прошэ, панове. Прошэ, - это относится к нам и возвратившемуся Пирье. Вслед за хозяевами мы входим в дом.
      % % %
      Последние три ночи спать мне почти не пришлось, да и другие, конечно, измотались. Все же солдатам удается, прислонившись к пушке или друг к другу, урвать чуть-чуть сна, пока командиры суетятся: при свете спички или подфарника сверяют карту с местностью, выясняют, где "передок", где пехота, где нужный батальон, где противник, куда ставить пушки, где укрыть тягачи. Командирам не до сна...
      Усталость очень дает себя знать. Туман в голове, заторможенность.
      - Какой день сегодня, Володя? - спрашиваю я механически.
      А он спит на ходу, чешет затылок, тоже сбился со счета. Тут меня удивляет хозяин:
      - Дзисяй пьонтэк, прошэ пана, пятница сегодня, - отвечает он с готовностью.
      Оказывается, он понимает "по-росийску", а ведь сначала вида "панам" не
      подавал.
      Выгляжу я совсем не "по-пански", более того, - отвратительно. Когда-то белый полушубок вывалян в грязи, а его правый рукав - в рыжих пятнах крови: вчера помогал перевязывать раненого солдата. К моим кирзовым сапогам с неприлично широкими голенищами присох толстый слой земли и глины. Наконец, шапка - она тоже выглядит убого: сильно помята и неумело зашита. Ко всему, я давно не мыт
      и не брит. Одним словом, не ухожен с головы до пят. Так какой же из меня пан?
      Три дня тому назад мы потеряли предпоследнюю пушку: мина разорвалась рядом с огневой - пробило накатник и разметало расчет: всех ранило, тяжело.
      А вчера все сложилось удачно: позиция оказалась удобной, хорошо прикрытой, с прекрасным обзором. Мы весь день с небольшими перерывами вели прицельный огонь, мешая немцам организовать эффективную контратаку. Снарядов хватало, солдаты Батурина работали быстро и точно, особенно наводчик. Так что командир стрелкового батальона, которому мы были приданы, остался доволен: "Ну, пушкари, спасибо вам. Здорово вы меня сегодня выручили!" Повезло нам вчера: потери были минимальны - ранило только одного солдата-подносчика снарядов.
      Вечером, когда задул холодный ветер, мы мечтали лишь об одном: развести костер и обсушиться. Ни о чем другом.
      Постепенно не то что привыкаешь, - смиряешься с трудностями фронтового быта, даже с тем, что раньше представлялось невыносимым. Оказывается, можно притерпеться к грязи, холоду, вони, вшам, крови...
      К счастью, кое в чем нам натура помогает. Она милостива: простуды, гриппы, язвы, инфаркты нас, в общем, не задевают. Но всего важнее другое: мудрая природа защищает нашу психику. Оказывается, утомление - великое благо. Наступают минуты, когда нас, оглушенных и ослепленных боем, потрясенных ощущением и видом смерти, охватывает полная апатия, равнодушие ко всему, происходящему вокруг. Тогда думаешь: скорее бы. Днем раньше, днем позже - все равно. Быстрее бы обо всем забыть. Тогда спасительная усталость притупляет чувства, загрубляет нервы - страх отступает, и ты можешь преодолеть ужас смерти и трусость, то есть сохранить достоинство.
      Это очень важно, потому что трусов презирают, бесстрашными же восхищаются, а это - справедливая награда за преодоление страха, другими словами, - за смелость. Так сберегается честь, которая, как известно, дороже жизни.
      Еще важно самовнушение. Я внушаю себе: "На тебя смотрят солдаты. Держись достойно. Не позорься!" Мысленное повторение этой формулы тоже помогает сохранить честь и достоинство.
      От психических потрясений и перегрузок, бывает, и рассудка лишаются.
      В сентябре в Карпатах к нам из пехоты попал солдат Бураков Он прилежно выполнял свои новые обязанности в орудийном расчете и казался человеком спокойным, даже чрезмерно молчаливым. Все бы хорошо, но по ночам он
      будил и пугал нас дикими криками, какими-то предсмертными воплями.
      Выяснилось, что однажды ночью Буракова и трех его уснувших товарищей,
      находившихся в боевом охранении, захватили врасплох немецкие разведчики.
      Бураков успел притаиться под кустом, накрывшись плащ-палаткой. Немцы в спешке этого не заметили, и он лежал, умирая от страха, видя, как немцы долго душили и резали двух его товарищей. То ли ножи были тупые, то ли солдаты сильно упирались... Было жутко. Третьему - сержанту - немцы забили рот кляпом и уволокли. Оставшиеся какое-то время еще хрипели и дергались... Придя в себя, Бураков побежал в роту. Состояние его было таково, что немедленно отправили в санбат. Там его подлечили уколами, таблетками и возвратили на передовую, но не в свой стрелковый полк, а к нам, в ОИПТД. Бураков стал панически бояться темноты, ему снились страшные сны. Со временем ночные припадки и крики участились, внушая ужас окружающим и мешая людям спать. Тогда его снова увезли в санбат, и к нам он больше не вернулся. Стало известно, что Буракова отправили в тыловой "дурдом". Было ему в ту пору неполных двадцать лет...
      Иногда наше естество вознаграждается за перенесенные тяготы и страх. Вот вчера была радость, когда до сознания дошло: мы победили в бою, пусть и местного значения, и честно заслужили отдых. Это награда нашим душам и телам. Сегодня уже кажется, что не так близка была смерть и не так тягостно было лежать в холодной вязкой грязи под дождем и снегом. Все, оказывается, можно вытерпеть и превозмочь. Теперь, что ни говори, приятно предвкушение заслуженного отдыха в этом сухом, теплом и чистом доме. Отоспимся, отогреемся, отмоемся - чего же еще желать?
      % % %
      Вслед за хозяином мы входим в темноватую прихожую, большую и теплую. Вешалка, стулья, картина. Из прихожей - три двери. Открыта только та, что слева. За ней - кухня. Там видны плита, облицованная кафелем, большой стол, раковина, шкафчики, табуретки. Говорю хозяину, что солдаты будут греть воду, варить еду: "Жолнеже бэндже готовац страве". Кроме того, нам нужна комната для отдыха: "Покуй для одпочинку". Поэтому пусть уберут из нее лишние вещи.
      - И не бойтесь, пан. Ничего плохого мы вам не сделаем. Вшистко бэндже бардзо добже! Аллес вирд зайн зер гут! Все будет хо-ро-шо!
      Он наклоняет голову, как бы в знак согласия. Пошептавшись о чем-то с
      хозяйкой, просит подождать, "чекачь", так как им для устройства требуется время, не сразу же все делается. Мне задержка не нравится:
      - Давайте, панове, побыстрей! Швыдко! Прэнтко! Не тяните время. Мы устали.
      И, не задумываясь, машинально добавляю:
      - Абер шнеллер! Шнеллер! (но побыстрее!) Мы спать хотим!
      Глупо сказал. "Незачем травмировать хозяев немецкими командами", - с опозданием соображаю я.
      А солдаты уже тащут в дом свое имущество: сидора, плащпалатки, трофейные одеяла, котелки, мешок с продуктами, параши - так у нас называются ведра, в которых варят традиционную баланду или кандей и кипятят воду для чая. Вещей немало - вот и преимущество артиллерии перед пехотой.
      С личным оружием - автоматами и карабинами - солдаты, конечно, не расстаются, постоянно носят за спиной, - так приучены. Между прочим, старые солдаты предпочитают карабин, он надежен, не то что наш автомат: чуть попала грязь - обязательно заест в самый неподходящий момент. Ну, и карабин бьет дальше и точнее.
      Подходит "старик" Никитин - мой ординарец и связной. Его любимые поговорки: "Подальше положишь - поближе возьмешь" и "Запас спину не тянет и есть не просит". В руках у Никитина два вещмешка, - значит, и мой.
      Вещмешок - главное солдатское достояние. Там белье, Н3 ( неприкосновенный запас) индивидуальные пакеты, патроны, пара гранат-"лимонок" - на всякий случай - и многое другое.
      При некотором интересе и внимании можно заметить, что содержимое
      солдатского сидора отражает характер и жизненные установки владельца.
      Например, наводчик Ковалев "на гражданке" работал помощником шеф-повара в ресторане. Он давно мечтает попасть к большому генералу, "обслуга" которого состоит из четырех человек: адъютанта, ординарца, шофера и повара. Труднее всего генералу найти хорошего повара. Ковалеву, умеющему готовить любые, даже французские и китайские, блюда, вообще цены нет! Мы в этом давно убедились. Однажды под Киевом он нажарил на всю батарею удивительно вкусных - татарских - котлет, как оказалось - из убитой лошади. Никто не догадался.
      Ковалев возит с собой большую красивую коробку красного дерева с набором невиданных кулинарных инструментов. Надеется на удачу. Увы, так пока и не попал он в поле зрения большого генерала. Да и как может попасть на глаза генералу наводчик противотанковой пушки? Тем более, что никаких попыток изменить
      судьбу Ковалев не предпринимает. Однако в свою счастливую звезду он продолжает верить. Пусть верит.
      Бывают странные увлечения и привязанности. Все, например, знают, что водитель Ковтун бережно хранит собираемые им непристойные картинки и фотографии. Время от времени он пересматривает свое собрание и наиболее впечатляющие "произведения" демонстрирует новичкам. Те от изумления только рты раскрывают и тихо ахают. А Ковтун от этого получает большое удовольствие, гордится знанием предмета и хорошим подбором иллюстраций, могущих служить наглядными пособиями для неискушенной молодежи. Интересующимся он объясняет, что свою коллекцию собирал в разбитых домах, каких на нашем пути великое множество, в письменных столах, книжных шкафах и семейных альбомах. Он искренне удивляется нашему недомыслию: такие ценности валяются у нас под ногами, а мы, глупые люди, проходим мимо. Ковтун убежден, что после войны интерес людей к эротическому жанру сильно возрастет и собранной им коллекции цены не будет. Тогда-то благодарный народ воздаст ему по достоинству за дальновидность и самоотверженный труд. И, само собой, в накладе он не останется. Некоторые осуждают Ковтуна, считая такое занятие не достойным серьезного мужчины. Однако он стоит на своем, продолжает поиски и пополняет коллекцию новыми экспонатами. Теперь перед ним возникла чисто техническая проблема: подобрать для своего сокровища крепкий чемодан с надежным замком.
      Никитин - вот образец настоящего солдата: умного, расторопного, надежного. Все он делает продуманно, ловко, быстро: и костер под дождем разожжет, и обмундирование починит, и шину раненому наложит, и ровик в самом удобном месте за несколько минут отроет - все умеет Никитин. В своем туго набитом сидоре он хранит множество необходимейших вещей: спички, мыло, иголки, нитки разных сортов, кресало, индивидуальные пакеты, марлю, вату, веревку, ножницы и прочее ценное имущество. В трудную минуту всегда поможет советом и делом, выручит.
      % % %
      Не проходит и пяти минут, как все, кроме часового, собираются в прихожей. Ощущение - как после трудной посадки в проходящий поезд: наконец забрались в теплый вагон, все тревоги остались позади, а впереди какая-то радостная неизвестность. Самый раз - закурить и спокойно поговорить в предвкушении приятной поездки.
      Батурин полушутя, как бы по-свойски, обращается ко мне:
      - Комбат, разрешите бумажки закурить вашего табачку, а то у нас спичек нет.
      Это обычная формула, когда надо "стрельнуть" курево. Солдатам и сержантам выдают "махру", а не табак, как офицерам.
      Я достаю свой большой самодельный алюминиевый портсигар и угощаю всех "капитанским" табаком. Мы курим, стоя тесной кучкой вокруг скинутого в прихожей нашего замызганного имущества. Одна семья, близкие люди. Уютный сизый дымок повисает над нами. Хорошо.
      Открывается дверь, и хозяин молча, жестом руки, приглашает нас в комнату. Смотрит хмуро. Вот, мол, берите комнату, черт с вами. Свалились на мою голову. Когда вы уберетесь? Позади стоит такая же угрюмая хозяйка. Кто-то из солдат благодушно, даже весело, говорит ей:
      - Добро, матка. Счас это дело перекурим, чтоб дома не журились, и печь затопим. Дровишек только подкиньте, а то ненароком не то спалим. Давай
      побольше. Ладушки?
      Отзываю младшего лейтенанта:
      - Я схожу в штаб. Доложу и связь возьму. Ты, Володя, присмотри. Пусть топят, варят, но хозяев не обижают. Эти поляки очень напуганы.
      В штабе докладываю Макухину:
      - Расположились близко. На батарее все в порядке. Нужна связь.
      - Отдыхайте пока. Связь сейчас дадим.
      Он кричит через открытую дверь командиру взвода управления:
      - Строкач! Давай связь второй батарее! Комбат здесь. Покажет куда.
      В коридоре сталкиваюсь со старшиной Строкачем. Мы выходим из штаба, и я показываю ему наш дом. Сейчас телефонисты протянут кабель, подключат полевой телефон и наше устройство, считай, закончено. Можно отдыхать.
      Завтра появятся новые заботы: у меня не хватает трех командиров орудий. А мой старый "кадр" - Батурин - сложный человек. Его своевольный характер тяготит. На него часто приходится "давить", то есть повторять приказ с объяснением причин и обстоятельств. А это вредит дисциплине. Он, где только можно, кстати и некстати, подчеркивает свою самостоятельность и независимость, красуясь таким образом перед солдатами. Бывает, что, получив, например, приказ срочно оборудовать новую огневую позицию, Батурин вступает в пререкания. Он посмотрит орлом вокруг, плюнет себе под широко расставленные ноги и нагло объявит:
      - Зачем копать? Все равно не спасет. А через два часа уйдем отсюда. Что, солдат круглый день копать должен? Узбек - не человек?
      Действительно, нам часто приходится менять позиции, обстановка вынуждает. Работа эта тяжелая, особенно - зимой. Протесты же Батурина - игра на публику, на своих солдат. Обычно не проходит и пяти минут, как Батурин берет лопату и
      начинает проворно размечать орудийную площадку, демонстрируя как бы не настоящую, а вынужденную покладистость, более того, снисходительность к глупости начальства. Как бы соглашаясь только для вида, он цедит сквозь зубы:
      - Поковыряем немного, чтоб разговору не было. Бери лопаты! Поживее! В бога! В душу! Стоят над головой и в ус не дуют, сачки (лентяи, саботажники)!
      То ли начальников кроет, то ли солдат, что стоят без дела. В конце концов он сделает, как нужно, службу знает.
      Я не раз с глазу на глаз увещевал и отчитывал его. Бесполезно. Он, например, откровенно рисуясь, разъясняет молодым солдатам смысл расхожей армейской мудрости: "Обходи коня спереди, а начальника - сзади". Это только ради красного слова, для куража. Неопытного сачка, попытавшегося обойти его, Батурина, сзади, то есть - уклониться от дела, постигает немедленное и жестокое разочарование в виде показательного наказания по всей строгости воинского устава и неписаных норм фронтовой этики.
      Наказания всегда оказываются нелегкими и даже опасными для жизни.
      Ассортимент наказаний разнообразен, по обстоятельствам. Кому-то достается стоять ночами на посту, кому-то - доставлять под обстрелом снаряды, кому-то - носить из тыла воду и пищу, а кому-то - рубить кусты впереди орудия, чтобы не закрывали сектор стрельбы, или вместо отдыха оборудовать запасную огневую позицию. Ecли учесть, что до противника совсем недалеко - несколько сот метров, - сомнений нет: провинившийся быстро осознает свою ошибку. Умеет Батурин поддерживать дисциплину и уважение солдат к себе. Его боятся. А он обставляет все так, что в нарушении уставов - не обвинить. Он опытный, волевой командир, много переживший человек: и ранен был, и контужен, да и не молод - 37 лет. Вот и держится уверенно, жестко, порой - нагло.
      Вообще, у нас, в противотанковой артиллерии, роль командира орудия куда более ответственна, чем в крупной - дивизионной или корпусной - артиллерии, которая ведет огонь с закрытых позиций, из-за укрытий. У них командиры орудий противника не видят, а только передают своим расчетам команды, получаемые от комбата с наблюдательного пункта по телефону или по радио.
      Другое дело у нас. Командир орудия должен сам определять данные для стрельбы, управлять огнем, то есть корректировать стрельбу и при этом
      поддерживать в своих людях спокойствие и уверенность, даже когда вражеские танки и автоматчики рядом.
      Такая наша служба - прямая наводка.
      % % %
      Уже совсем рассвело. Тихо, безлюдно, морозно.
      Вспоминается прошедшее лето. Карпаты, Коломыя, месяц май. Гуцульское село Пистынь, за которым мы заняли оборону, растянулось по неширокой зеленой долине. Внизу змеей извивается быстрая, мелкая и холодная в ту пору года речка. Дома, крытые черепицей и дранкой, хлевы и сараи в беспорядке рассыпались по долине и почти не видны сквозь окружающие их густые сады. Через все село вдоль речки тянется и уходит в горы каменистая дорога -единственная сельская улица.
      Мы прикрывали танкоопасное направление вдоль долины и этой дороги. Штаб дивизиона находился в центре села, а наша вторая батарея стояла за селом, справа от дороги, на пологой горке примерно в двух километрах от крайних домов. Первая батарея располагалась внизу, в долине, на самой окраине. Там командиром огневого взвода был мой друг и однокашник Николай Казаринов, с которым мы вместе прибыли из училища на фронт. Его взвод окопался в яблоневом саду у крайнего дома. Николай был очень доволен. Белозубо улыбаясь, он сказал мне:
      - Повезло, знаешь. Живем, как на даче. Все дожди да дожди. У вас в землянках сырость и грязь. А у нас красота: отличный дом, сухо, чисто. Яблоки поспевают. Приходи, пока еще стоим здесь. Посмотришь, как мы здорово устроились!
      Когда бывало тихо, я приходил. Иногда и Коля бывал у меня. Недалеко ведь. Мне приятны были те нечастые встречи.
      У "дачи" имелись недостатки, и Коля знал о них: плохой обзор, узкий сектор обстрела, стесненность, кругом кусты и деревья. Все время нужно быть начеку, остерегаться просачивания немцев, разведчиков.
      Лето выдалось нежаркое, дождливое. Ночи были очень темные, тревожные, внушавшие временами безотчетный страх. Днем же на передовой бывало спокойно, - иногда полная тишина. Тогда мы проводили время в разговорах и воспоминаниях, наслаждаясь дневным покоем и тишиной...
      Там, под Пистынью, нам стало известно о личной драме Батурина. Накануне ночью прошел дождь. К полудню все просохло. Ярко зеленели травы, кусты и деревья, и все это зеленое море благоухало. Я запомнил непередаваемый, даже волнующий аромат спелой вишни в заброшенном саду. Удивительно, как может память удержать шелест листьев, цвет травы и запах вишни.
      Наши пушки располагались тогда метрах в ста пятидесяти друг от друга. Кроме ровиков, мы оборудовали себе на обратном скате укрытие с на
      весом из веток, нечто вроде землянки без наката, устроили там земляные лавки и сколотили из снарядных ящиков стол. Днем все, кроме наблюдателей, собирались в этом укрытии на обед. Подолгу сидели, курили, "травили баланду" (болтали, беседовали)
      . Приятно было после обеда, лежа в теплой траве, смотреть в бездонное голубое небо, вдыхать ароматы цветущего лета и слушать тишину.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18