Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Миссис де Уинтер

ModernLib.Net / Любовь и эротика / Хилл Сьюзен / Миссис де Уинтер - Чтение (стр. 11)
Автор: Хилл Сьюзен
Жанр: Любовь и эротика

 

 


- Она снова повернулась к Максиму, совершенно игнорируя меня. - В газетах много разного писали о том дознании. Все так ужасно, весьма много странного и непонятного. Я думаю, вы не видели и половины того, что тогда писали, вы сразу бог весть куда исчезли, чтобы пережить, как я понимаю, тот шок. Хотя бегство вряд ли поможет, ведь все переживания остаются с вами, но вы решили, что это выход. Тогда вынесли вердикт о самоубийстве. Но скажите мне, с какой стати красивая, богатая молодая женщина, у которой было все, что она могла пожелать, - великолепный дом, привлекательный муж, да у ее ног был весь свет! - с какой стати она решила убить себя? В это просто невозможно поверить!
      Я больше не могла этого вынести. Мне было наплевать на то, что она презирает меня и делает вид, что я не существую.
      - Миссис Ван-Хоппер, пожалуйста, не надо... Однако Максим перебил меня; поднявшись на ноги, он с едва скрываемым отвращением, маскируемым холодной вежливостью, заявил:
      - Ваш свет может думать все, что ему заблагорассудится, но, право же, чьи-то слова и сплетни не имеют никакого отношения к истине. Я уверен, вы с этим согласитесь. А теперь, не сомневаюсь, вы извините нас, было весьма интересно снова встретиться с вами.
      Мой последний взгляд, брошенный в ее сторону, запечатлел выражение бессильной ярости и гнева из-за того, что ее так неожиданно покинули, оставив в дурацком положении, и она - увы! - ничего не может с этим поделать. Она попыталась подняться на ноги и последовать за нами, но Максим энергично двинулся к выходу, она же была немощной, старой, толстой и к тому же, как я заметила, рядом с ней стояла трость. Она едва ли сказала мне хотя бы слово. Молодой человек отнюдь-не спешил прийти ей на помощь и выполнить поручение, как некогда нервно и поспешно делала это я, он продолжал сидеть с независимым видом, игнорируя ее приказания. В гардеробе не могли сразу отыскать наши пальто, и Максим лично в нетерпении подошел к гардеробщику. Я ждала, от нечего делать разглядывая старую карту Венеции, висевшую на стене за широкой мраморной колонной, и поэтому подошедшая миссис Ван-Хоппер и молодой человек не могли меня видеть; она прихрамывала, опираясь на его неохотно подставленную руку.
      - Он был такой обаятельный мужчина в те дни, завидный жених, но по какой-то непостижимой причине женился на этой серой мышке, и вот сейчас Господи, в какую скучную, тусклую пару они превратились! И если вы спросите меня, то я скажу, что в деле с его первой женой далеко не все прояснилось... Не тяните меня так, я должна чувствовать в вас опору.
      Они прошли мимо, ее ворчливый, раздраженный голос был слышен до тех пор, пока они пересекали холл, направляясь к лифту.
      - Я сожалею, - сказала я Максиму, когда мы уходили. - Очень сожалею.
      - Да о чем ты?
      - Ну, эта кошмарная женщина... она наговорила столько вещей...
      - Разве в этом твоя вина?
      - Разумеется, нет, я понимаю, однако...
      Я почувствовала, что мне следует замолчать, что, желая защитить его, я могу лишь усугубить неприятное впечатление от этой встречи.
      Максим крепко поддерживал меня под локоть, когда мы садились в гондолу, на сей раз простую, без избыточных праздничных огней. Когда мы двинулись по Большому каналу, внезапно подул холодный ветер, принесший запах моря.
      - Забудь об этом, - сказал он. - Она старая глупая женщина, и оба стоят один другого.
      Но я не могла забыть, я продолжала думать о том, что у нее есть папка с газетными вырезками о дознании и пожаре, она хранит их, обсуждает со своими подругами; я словно слышала ее полные подозрения слова: "В деле с его первой женой далеко не все прояснилось... С какой стати она решила убить себя? В это просто невозможно поверить!"
      Ну разумеется, подумала я. Невозможно поверить, потому что это не так. Ребекка не убивала себя. Ее убил Максим.
      Я посмотрела на его профиль, когда гондола повернула из Большого канала, направление ветра изменилось, и она слегка закачалась. Лицо у Максима было каменно-непроницаемое, я не могла узнать, о чем он думает, и снова почувствовала себя отрезанной от него. Я перевела взгляд на черные, с закрытыми ставнями здания, и мне снова послышались шепчущие из темноты голоса.
      Вероятно, это свойство человеческой натуры - всегда быть недовольным своей судьбой, как бы хорошо она ни складывалась, поскольку жизнь - это процесс изменений и движения, роста и распада, что неизбежно порождает в нас беспокойство, неудовлетворенность, желания, надежды. И все это требует разрешения и удовлетворения.
      Поэтому трудно осуждать себя за то, что, стоя перед узким окном своей комнаты, ты смотришь на темные здания или на канал и хочешь чего-то другого, хочешь оказаться в другом месте вопреки всем разумным доводам. Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что недостаточно ценила то, что имела, недостаточно радовалась жизни, что мы превратились, как сказала миссис Ван-Хоппер, в "скучную, тусклую пару". Да, многое изменилось, не могло не измениться, потому что все меняется, и к тому же я сама хотела перемен. Помню, однажды, когда я была ребенком и что-то выпрашивала, отец сказал мне: "Опасайся хотеть чего-либо слишком сильно, ведь ты можешь получить то, что хочешь!" Тогда я этого не понимала. Сейчас понимаю.
      И это все? - спросила я себя. И больше не будет ничего, кроме этой кочевой, бессмысленной жизни? Из людей средних лет мы превратимся в немощных стариков, затем разлука и смерть. И это все? Нет, это было не все.
      К лучшему, что мы не можем заглянуть в будущее. От этого мы избавлены. Наше прошлое мы навсегда обречены носить в настоящем, будем довольствоваться и этим. На Максима, похоже, снова напал приступ деловой активности, он строчил письма, посылал телеграммы, был весь в заботах. Я ни о чем его не спрашивала, хотя меня это и беспокоило - и вовсе не потому, что меня интересовали какие-то деловые подробности, а потому, что раньше между нами не было секретов, теперь же они появились.
      Зима наконец уступила весне, и Венеция ожила. Мы уехали на восток, в Грецию, в сторону поросших цветами гор, где в воздухе пахло медом. Я снова чувствовала себя счастливой, поскольку мы пребывали в постоянном движении, у меня не оставалось времени для грустных мыслей и к тому же вокруг было слишком много для меня нового, способного отвлечь и развлечь.
      В мае мы отплыли в Стамбул; мне не очень туда хотелось, меня как-то отпугивало место, которое так отличалось от всего, что я видела раньше; мне было бы легче, если бы Максим не стал снова таким отчужденным, таким далеким от меня; что-то его беспокоило, и он часто, глядя перед собой, хмурился. Я не решалась задавать ему вопросы, мне казалось более безопасным оставаться в неведении, однако постоянно об этом размышляла: может быть, это связано с тем, что наговорила миссис Ван-Хоппер, может - после смерти Беатрис, - с семейными делами; могли появиться также финансовые проблемы.
      Последние два дня нашего пребывания в Греции были напряженные и тоскливые, дистанция, которую Максим, похоже, установил между нами, еще более увеличилась. Мы разговаривали спокойно, без эмоций, говорили о том, что видели, о следующем этапе нашего путешествия, и мне так хотелось, чтобы вернулась наша близость, когда мы зависели друг от друга. Однако с возрастом человек становится более терпеливым. Это нужно перетерпеть, сказала я. Он вернется назад.
      Но я даже в мечтах не могла предположить, каким образом это произойдет.
      Стояла теплая, душистая, цветущая весна, природа казалась чистой и умытой. Я проводила много времени на палубе парохода, который вез нас через Босфор в Стамбул. Когда мы подплывали к нему, я увидела башни и купола старого города, надвигавшиеся на нас в свете заходящего солнца, которое покоилось, словно золотой лист, на глади моря.
      Максим молча стоял рядом со мной. Освещение изменилось, западная часть неба окрасилась в розовато-красный цвет, ряды зданий потемнели и сделались плоскими, создалось впечатление, что купола, башни и шпили сделаны из бумаги и наклеены на красную ткань.
      Я не думала, что мне понравится этот город, считала, что все покажется мне в нем черным; возможно, когда мы наконец доберемся до берега, так оно и будет; но увиденная мной в этот момент картина захватила и растрогала меня. Редкое зрелище могло так на меня подействовать. За исключением дома. Розовато-красного дома.
      - А теперь взгляни сюда, - сказал спустя минуту Максим.
      Я проследила за его взглядом. Высоко над городом, там, где уже не играли закатные краски и начиналось ночное, удивительно черное небо, висел серп месяца, тонкий и блестящий, словно сделанный из серебра.
      Если закрыть глаза, я могу увидеть его и сейчас, увидеть совершенно ясно, испытав при этом умиротворение и боль.
      И в эту минуту я услышала голос Максима.
      - Вот, - сказал он, протягивая мне конверт. - Прочитай-ка это лучше сама. - И, повернувшись ко мне спиной, тут же зашагал в противоположный конец палубы.
      Конверт оказался между моими пальцами, я и сейчас чувствую гладкость его бумаги, он был надорван сверху. Я стояла, держа его в руке, бросая взгляд на небо, но солнце уже ушло, последние отблески его погасли, купола погрузились во тьму. Осталась только луна - чистая, словно сделанная из светящейся проволоки.
      Сердце у меня гулко колотилось. Я не знала, что может находиться в конверте, какие слова мне предстоит прочитать. Я не хотела ничего читать, хотела остаться в неведении, в том времени, когда все было благополучно и мне нечего было опасаться. Я боялась.
      Все меняется, сказала я. Это каким-то образом изменит положение вещей. И действительно изменило.
      Я села на неудобную скамью под мостиком, где находился штормовой фонарь, слабый свет его упал на бумагу. Я не понимала, почему Максим оставил меня одну, чего он боялся. Должно быть, в этом конверте содержалась какая-то ужасная информация, нечто такое, что он не мог выразить словами; но это не могло быть простой, обычной плохой вестью - например, о чьей-то смерти или болезни или о каком-то страшном бедствии, он бы наверняка остался рядом, что-то рассказал бы мне, и мы были бы вместе. Но мы далеко друг от друга. Я почувствовала, как слезы подступают к глазам, скупые слезы, в которых содержится какое-то особенное горькое вещество, вовсе не те слезы, которые легко растекаются по лицу и даже облегчают душу.
      Мимо меня прошел один из членов команды, в темноте выделялся белизной его головной убор. Он с любопытством посмотрел на меня, но не остановился. С того места, где я сидела, мне не было видно луны, я видела лишь отдаленные мерцающие огоньки на берегу. До меня Доходил запах нефти из машинного отделения, доносился шум работающих двигателей.
      Пожалуйста, сказала я, хотя и не знала, чего так отчаянно прошу. Пожалуйста! Крик о помощи.
      А затем я вынула из конверта единственный листок бумаги и поднесла его к свету.
      "Инвераллох. Среда.
      Мой дорогой Максим,
      спешу сообщить вам окончательный результат. Посылаю вам это срочной почтой до востребования в Венецию в надежде, что письмо застанет вас до вашего отъезда.
      Этим утром я узнал, что на мое сделанное от вашего имени предложение о приобретении безусловного права собственности на Коббетс-Брейк дан положительный ответ. Как только получите это письмо, подтвердите телеграфом свое согласие, с тем чтобы я мог связаться на следующей неделе с Арчи Николсоном в Лондоне и оформить все документы сделки, которые вы подпишете сразу по возвращении.
      Был бы рад знать окончательную дату. Нужно еще кое-что сделать, но как только документы будут оформлены, дом перейдет в вашу собственность, и вы сможете въехать в него в любое удобное для вас время после возвращения в Англию. Я рад этому так же, как, надеюсь,
      будете рады и вы оба.
      Всегда ваш
      Фрэнк".
      Руки мои дрожали, я вцепилась в бумагу, опасаясь, что она выпадет из моих пальцев и ее унесет бриз.
      Я подняла голову. Максим уже был рядом.
      - Вот и приплыли, - сказал он.
      Мы подошли к поручням и остались стоять на палубе, пока пароход медленно приближался к древнему таинственному городу, который, казалось, готов был приветственно заключить нас в свои объятия.
      ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
      Глава 12
      Мы приехали в Коббетс-Брейк в мае, как некогда в Мэндерли. Но все было по-другому, совершенно по-другому! Новое начало... И всякий раз, когда я это вспоминаю, даже после всего случившегося, у меня возникает ощущение света, полного отсутствия тени, мои воспоминания о том времени радостны, я ни о чем не сожалею, не сожалею о нашем возвращении в Коббетс-Брейк.
      Я до сих пор вспоминаю Мэндерли, вспоминаю, насколько я была там не на месте, какой робкой и неприспособленной оказалась - дом меня просто раздавил. Впервые там появившись, я никак не могла поверить своему счастью, прийти в себя от радости, и тут почти сразу на меня обрушилась лавина новых переживаний. Что же касается Коббетс-Брейка, то я приехала в этот дом с уверенностью и спокойствием, с возвратившимся чувством необоримой любви к Максиму, который все это сделал, с оптимизмом и верой в будущее. Меня не покидало ощущение, будто я много лет жила ожиданием начала настоящей жизни, что все до этого было лишь подготовкой к ней, что я лишь наблюдала за происходящим со стороны, принимала участие в спектакле, где у каждого своя роль, и меня выталкивали на сцену для бессловесной роли, я ничего не говорила и не способствовала развитию действия. Все сверлили меня взглядами, угрожающе замолкали, когда я появлялась в свете рампы, и тем не менее я оставалась персонажем совершенно незначительным. Теперь же спектакль закончился и началась жизнь, я окунулась в нее с головой, и она подхватила меня и понесла.
      То время, которое нам оставалось жить за границей, прошло в заботах. Письма и телеграммы летели в двух направлениях - между Фрэнком Кроли и Максимом, агентами по продаже земли и адвокатами, шла переписка с Джайлсом и людьми, работающими на ферме. Максим проводил целые часы у безобразно работающего телефона, крича давал инструкции, выяснял, что сделано и что не сделано, - и одновременно мы знакомились с таинственной, экзотической и шумной жизнью Стамбула, и все, что я видела, казалось мне милым, до сих пор я вспоминаю то время с каким-то пронзительным чувством; я знала, что скоро уезжаю, что'это последние дни нашего изгнания, к тому же это было вовсе не изгнание, а удовольствие - мы скоро уезжаем домой и для нас начнется новая жизнь. Мы бродили по улицам среди людей и животных, покупателей и продавцов, нищих и детей, входили в мечети, наполненные поющими голосами, вдыхали пьянящие, дурманящие запахи - всепроникающие, странные, порой неприятные и не похожие ни на что из того, что мне суждено вдыхать впредь, они навсегда окажутся запечатанными в каком-то ящике, от которого у меня нет ключа. Если бы он у меня был, если бы мне пришлось взломать тот ящик, вернуться в то место, в то время и в те воспоминания, которые тесно переплетались с теми запахами, меня затопили бы и погребли под собой прежние чувства. А еще осталась память о сладких, острых, приправленных травами, копченых блюдах, они иногда вспоминаются мне, когда я ем мясо или печень, и это чудным образом тут же переносит меня к тем дням и ночам.
      В наших отношениях не осталось места умолчаниям и непониманию, были только любовь и определенность цели; было удивительное счастье, неотделимое от места и времени, и я испытывала щемящее чувство, покидая Стамбул, поскольку его красота дополнялась моими личными острыми переживаниями, ощущением неповторимости момента. Когда яркий, многокрасочный город скрылся из виду, мне подумалось, что он просто растворился, перестал вообще существовать, потому что мы больше его не видим.
      Мы возвращались в Англию на пароходе, не обремененные делами. Фрэнк должен был позаботиться об окончательных деталях сделки, но мы могли узнать обо всем лишь по возвращении; тогда нужно будет решить, что нам предстоит сделать, как поступить с мебелью, которая была продана вместе с домом. Старая чета возвращаться в Коббетс-Брейк не хотела, а их сын, только что демобилизовавшийся из армии, забрал лишь личные вещи да кое-какие ценности, большая же часть мебели осталась на месте; у Фрэнка не было времени проводить инвентаризацию, да он и не считал нужным это делать. Он снял неподалеку небольшой дом, где мы могли бы какое-то время пожить, хотя я знала, что если даже нам придется очищать Коббетс-Брейк от всей мебели и делать ремонт, мне бы хотелось жить там, я готова была временно ограничиться несколькими комнатами. Мы принадлежали этому месту и никакому иному, и некоторые неудобства ровным счетом ничего не значили.
      Говорили, что это был самый теплый май за последние годы, никогда еще тепло не приходило так рано; никто не мог предсказать, какие сюрпризы погода собирается преподнести впоследствии, но не воспользоваться этими благодатными днями было бы грешно.
      И мы пользовались. Англия пахла весной, цветами и травами, пролеска почти сошла, однако, проезжая через леса и рощи, мы то и дело видели, как что-то голубело под первыми свежими листьями. Дважды в дороге мы останавливались. Сквозь ажурные ветви над головами синело небо, у наших ног пробивались влажные, прохладные цветы. Я наклонилась, погрузила в цветы руку и, закрыв глаза, стала жадно вдыхать их пьянящий аромат.
      - Нет смысла их набирать, - сказал Максим. - Через час они завянут.
      Возникло воспоминание детства: бледные, чахлые желтовато-зеленые стебельки, которые свешивались с корзины на моем велосипеде; не удержавшись, я набрала целую охапку цветов, чтобы мама поставила их в вазу, свято веря в то, что она каким-то волшебным образом способна их оживить.
      - Конечно же, она их не оживила, - сказала я, поднимаясь.
      - И ты извлекла из этого урок.
      - Вероятно.
      Он стоял и смотрел на меня, и я обратила внимание, как изменилось, как посветлело его лицо, он стал выглядеть моложе, моложе даже, чем выглядел тогда, когда я впервые его встретила; ну да понятно, тогда он казался мне весьма солидным по возрасту.
      Нарциссы и яблони отцвели, зато вовсю бушевала сирень, возле каждого дома можно было видеть ее кусты с белыми и бледно-лиловыми гроздьями; росший по обе стороны дороги боярышник был облеплен грязновато-белыми цветами; выйдя из машины, мы тут же почувствовали его характерный горьковатый аромат, настоянный на послеполуденном солнце, и на меня пахнуло запахом детства; я вдруг во всех подробностях вспомнила, как когда-то сидела под большим кустом в саду пожилой женщины; мне тогда было лет пять или шесть, я обрывала цветущие веточки, играла ими и выкладывала из них на земле узоры. Годы детства - счастливейшее время, которое оборвалось для меня со смертью отца, - как будто приблизились ко мне, стали отчетливее и ярче, чем виделись раньше, а все последние годы - до встречи с Максимом и более поздние, связанные с Максимом, Мэндерли и изгнанием, - отдалились, померкли и ушли в тень. Как будто из настоящего был перекинут мост в далекое прошлое.
      По мере того как мы продвигались в глубь страны, все больше бросался в глаза белый цвет: белые овцы, высокие белые головки бутеня, выглядывающие из каждой канавки, ландыши в тенистых уголках садов. Я чувствовала себя снова невестой, как тогда, когда мы ехали в Мэндерли, однако, взглянув на Максима, сидевшего рядом в машине, я не стала об этом говорить, поскольку не хотела, чтобы какое-нибудь напоминание или воспоминание омрачило этот день. Мы не спешили, не было никаких причин торопиться. Мы задерживались у каждого привлекшего наше внимание объекта, у нас был поздний, удивительно приятный ленч, потом, некоторое время спустя, мы остановились, чтобы осмотреть собор, разглядеть его окна, крышу и удивительные каменные арки, словно никогда раньше ничего подобного не видели. Когда мы вышли из собора, освещение изменилось, здания окрасились в лимонный цвет, день сменился предвечерьем.
      Последние несколько миль Максим по моей просьбе ехал очень медленно, я старалась запомнить дороги и подъезды. Мы заранее позаботились о том, чтобы миссис Пек, хозяйка ближайшей фермы, открыла ворота в Коббетс-Брейк. Мы сразу бегло осмотрим дом, а на следующее утро вернемся, чтобы приступить к делам. Нас никто не будет ожидать, никакие слуги не будут встречать нас, выстроившись вдоль лестницы и подъездной дорожки, не будет никаких любопытных взглядов в мою сторону, не будет миссис Дэнверс. Этот дом будет принадлежать только мне, мне и Максиму.
      Мы доехали до того места, где стоял старый деревянный дорожный знак.
      - Остановись, - сказала я и открыла дверцу. После того как мотор заглох, я услышала в звенящей тишине воркование лесных голубей, устроившихся над нами на деревьях. Воздух был ароматный, чуть пахло сыростью. - Поезжай, а я пройдусь пешком.
      Я не хотела появляться парадно, проделав путь по подъездной аллее, ведущей к главному входу. У меня появилось желание подойти к нему постепенно, как бы случайно, чтобы снова увидеть дом с травянистых склонов чаши, в которой он располагается, и лишь затем спуститься по косогору и войти в одну из боковых калиток. Мне "вдруг почему-то не захотелось делить эти первые мои впечатления ни с кем, даже с Максимом, на короткое время у меня возникло странное желание, чтобы этот дом был полностью моим.
      Максим понял. Он улыбнулся, развернул машину и отъехал назад, оставив меня одну. Я стояла с закрытыми глазами, чувствуя, как колотится сердце, слыша, как забеспокоилась в листве какая-то птица. Затем я стала спускаться по узкой тропинке, заросшей диким чесноком, крапивой и травой, надо мной нависали ветви высоких кустов, и мне приходилось отводить их рукой. Освещение было каким-то зеленоватым, однако в нем не таилось ничего зловещего, все вокруг выглядело свежим и совершенно невинным; над моей головой не было кроваво-красных рододендронов, я не заметила ничего редкостного и непривычного, все казалось естественным и знакомым. Дорогу мне перебежал кролик и спрятался в нору, на мгновение я увидела один его удивленный полупрозрачный глаз, которым он уставился на меня.
      Прошлый раз, когда я была здесь, свет свободно проходил через почти совершенно голые ветви, сейчас же деревья настолько разрослись в стороны и вверх, что я продвигалась в своего рода зеленом тоннеле и лишь спустя некоторое время, отодвинув в сторону разлапистую ветку, словно вынырнула наружу и оказалась в лучах вечернего солнца. И вот Коббетс-Брейк передо мной - спокойный, тихий, красивый.
      Я смотрела на него, целиком охватывая взглядом: дом не был слишком большим. Кажется, я и теперь его вижу - ворота, подъездную аллею, стены и трубы, окна и фронтоны, окружающие его сады. Это походило на встречу влюбленных после разлуки, пережитых сомнений и тревог, которые сразу же, при первом же взгляде развеялись, уступив место уверенности и определенности.
      Я осторожно продолжила свой путь, скользя и балансируя вытянутой рукой, вниз по склону, между пасущихся овец, туда, где у входа в дом меня ждал Максим.
      В холле я увидела кувшин с полевыми цветами, второй, размером поменьше, стоял на кухонном столе, рядом с яйцами, молоком и фруктовым тортом; на решетке камина лежали дрова, но огонь не был зажжен. Мы ступили в незнакомый нам дом, оставшаяся в нем мебель казалась старой и чужой, и тем не менее это был наш дом, мы не были в нем незваными гостями.
      - Я могу отныне остаться здесь, - сказала я, - жить здесь, нам не нужно ехать куда-нибудь еще.
      Мы тихо переходили из комнаты в комнату. Его чистили, убирали и мыли, но еще важнее то, что его любили и лелеяли в течение многих лет, несмотря на то что некоторыми комнатами уже давно не пользовались. Здесь не было ничего казенного или холодного, ничего такого, что мне бы не понравилось. Я огляделась вокруг и увидела, что кресло нуждается в ремонте, следует перевесить дверь, приобрести картины, чтобы заполнить пустые места на некоторых стенах, но не было ничего такого, что нужно сделать срочно или что мне активно бы не понравилось.
      - Мы сделаем его нашим, - сказала я. - Без всякой спешки.
      В конце концов, в тот момент мы ничего не имели, пожар уничтожил нашу недвижимость; мы начнем все сначала. Это наполняло меня счастьем. Все те красивые, дорогие вещи, фарфор и портреты, серебро и редкие образцы мебели не были моими, среди них я никогда не чувствовала себя дома. Они принадлежали семье Максима-и Ребекке. Вещи, находившиеся в Коббетс-Брейке, также не были моими, однако я испытывала к ним совершенно иные чувства, мне даже казалось, что мы не купили, а унаследовали их, они были частью дома, и мы будем так же ухаживать за ними.
      Мы поднялись в комнаты мансарды, пока еще пыльные и пустынные, с голыми белыми стенами; я тут же мысленно их обставила, разложила белье по ящикам комода, расставила фарфор и хрусталь; представила здесь детей.
      Я повернулась и посмотрела на Максима, переполненная охватившим меня восторгом:
      - Теперь я счастлива. Ты понимаешь?
      И тут же пожалела о своих словах и, если бы это было возможно, взяла бы их обратно, поскольку он, по всей видимости, не разделял моих чувств, вероятно, он сделал это лишь для меня и никогда не полюбит это место так, как Мэндерли.
      - Давай выйдем, - сказал Максим.
      Было еще тепло, однако в воздухе ощущалось приближение вечерней прохлады; в кустах сирени залился трелью дрозд. Мы медленно пошли садом, пониже старой колоннады в южной части. Повсюду бурно разрослись розы и ломоносы, их ветви напоминали спутанные, неухоженные волосы. Они явно нуждались в том, чтобы их обиходили и подстригли, и тем не менее они были красивы, белые звездочки ломоноса уже раскрылись, розы выбросили бутоны.
      Все, что мы видели вокруг - цветочные клумбы, кусты, вьюны, - давно не знало ухода, но я была счастлива при виде всего этого и стала строить планы, как все постепенно приведу в порядок. Я не хотела, чтобы у меня был стерильный сад с ровно подстриженными кустами и деревьями, чтобы за ними ухаживали садовники, с которыми я не смела бы даже поговорить, боясь либо их обидеть, либо показаться невежественной. Я и была невежественной, но я прекрасно помнила сад моего отца и верила, что быстро научусь всему, потому что это у меня в крови.
      - Я думал, - сказал Максим, - что это будет дом, который хотела иметь ты, но это то, чего хочу я. Когда я снова увидел его и вошел внутрь, я понял, что он станет и моим.
      Он остановился и медленно окинул взглядом все вокруг - заросшие травой склоны, пасущихся там овец, деревья вдали.
      - Я никогда не думал, что смогу прогнать призрак Мэндерли. Но это произойдет. Это случится здесь. Страница прошлого закрыта. Мэндерли умер. Он посмотрел мне в глаза. - Для этого понадобилось более десяти лет. Я очень сожалею, что все так затянулось.
      Я подошла к нему, и в этот момент услышала внутренний голос: "Но не только дом, не только дом". Я ничего не сказала, мы просто двинулись дальше, осматривая все, что нам встречалось по пути, а затем Максим стал говорить о покупке близлежащей земли, возможно, фермы.
      - Попробую соблазнить Фрэнка переехать сюда, мы могли бы вести хозяйство вместе.
      - Он не бросит Шотландию.
      - А мы посмотрим.
      Пожалуй, мы могли бы уговорить Фрэнка, ведь он был предан не столько Мэндерли, сколько Максиму, и вполне вероятно, что снова пожелает работать с ним вместе.
      Мы еще долго прогуливались вокруг дома, строя счастливые планы. День постепенно угас, ночь опустилась над домом и садом, а мы все бродили, и радость переполняла наши сердца.
      Глава 13
      Я напоминала ребенка, играющего в домики, так сказал обо мне Максим, и это была правда; радость и счастье наполняли те дни, и все действительно походило на игру - приезд в Коббетс-Брейк, тщательный осмотр каждой комнаты, разговоры о том, что нужно оставить и что заменить. И одновременно с этим мной владело чувство, что я впервые начинаю жить по-настоящему.
      На первых порах к нам приходила миссис Пек с фермы, а спустя несколько недель она нашла для нас молодую женщину по имени Дора, которая приехала на велосипеде из соседней деревни и была готова выполнять по дому любую работу. Я чувствовала себя с ней легко; должно быть, по причине молодости в ней не было ничего такого, что могло меня оттолкнуть, ее отличало неизменное дружелюбие. Для меня она была более чем прислуга. Мы непринужденно болтали и смеялись, когда проводили инвентаризацию и осматривали содержимое шкафов и буфетов, она рассказала мне о своей семье и замолчала в благоговейном страхе лишь при появлении Максима. Два-три раза я заметила, как она бросает на нас изучающие взгляды, по всей видимости, удивляясь нашей разнице в возрасте, а может, и различию в манерах и поведении, тем более что у меня было ощущение, будто я день ото дня становлюсь все моложе, как бы пытаясь наверстать потерянное за прошедшие годы, сбросить с себя все те ограничения, которые присущи женщине средних лет. Я ходила по дому и пела, была беспечной и веселой, у меня кружилась голова от счастья.
      Мало-помалу дом переходил под мой полный контроль, я изучила все его уголки, узнала, какая дверь плохо закрывается, от каких окон сквозит, в какие места и когда заглядывает утреннее и вечернее солнце, какие доски на верхней лестничной площадке плохо пригнаны. Пришли рабочие и стали красить одну комнату за другой. Кое-какая источенная жучками кухонная мебель была выброшена вместе с изношенными коврами, я решила заменить стулья в длинной светлой гостиной, окна которой выходили на самую живописную часть сада. Когда рано утром я шла из кухни в столовую, открывала окна и двери, бросала взгляд на зеленый косогор, мне казалось, что Коббетс-Брейк дружелюбно приветствует меня, что до нашего приезда он ждал именно нас.
      Максим совершил несколько поездок по округе, навел справки у фермеров и землевладельцев относительно того, какие земли он мог бы купить и какие фермы сдаются в аренду. Он хотел бы иметь овец, лесные угодья, молочный скот, хороший луг, однако с покупками не спешил, взвешивая все "за" и "против". Я с радостью отмечала про себя, что он тоже помолодел, видела, как бодро он шагает по дорожке, поднимается по косогору, лицо у него посвежело и загорело - весна была теплой, сухой, по-настоящему великолепной, таким же оказалось и начало лета. Максим бодр и здоров, думала я, наши скитания завершились счастливым финалом.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19