Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Миссис де Уинтер

ModernLib.Net / Любовь и эротика / Хилл Сьюзен / Миссис де Уинтер - Чтение (стр. 16)
Автор: Хилл Сьюзен
Жанр: Любовь и эротика

 

 


      "Вы сумасшедшая, - хотелось мне крикнуть, - вы безумная, вы одержимы навязчивой идеей, и это она довела вас до такого состояния". Я была потрясена.
      Тем временем миссис Дэнверс задвинула ящик гардероба и сказала:
      - Подойдите и посмотрите в окно. Я не двинулась с места.
      - Не бойтесь.
      - Нет. - Я сглотнула комок в горле. - Нет.
      - Я не причиню вам никакого зла сейчас. Я не хочу также, чтобы вы сами себе навредили. Я привыкла презирать вас. Вы мне неинтересны. Вы ничто, даже меньше, чем ничто.
      - Что вы хотите этим сказать? Какой смысл в ваших речах? Чего вам надо, миссис Дэнверс? Денег? Вы действуете в союзе с Джеком Фейвелом?
      Она презрительно фыркнула:
      - Я его просто использовала.
      - Он сообщил вам, где мы живем.
      - Пусть он клянчит деньги, болван. Пусть добивается всего, чего хочет. Почему бы и нет? Но это не имеет никакого отношения ко мне. Какое значение могут иметь деньги?
      - В таком случае чего вы хотите? Какой смысл во всем этом?
      Я вдруг села на атласное покрывало на кровати, поскольку больше не в силах была держаться на ногах. Рыдания подступили к горлу. Я напоминала себе ребенка, который оказался жертвой, попал в ловушку и не знает, как из нее выбраться. Я ничего не понимала и чувствовала себя беспомощной и жалкой, но ведь она не чудовище, она человек, почему же не хочет проявить ко мне сочувствие?
      - Миссис Дэнверс, пожалуйста, скажите, чего вы хотите и зачем привели меня сюда? Я не понимаю...
      - Неужели?
      - Я знаю, что вы ненавидите меня за то, что я вышла замуж за Максима.
      - Ах нет, мне на это всегда было наплевать. Пусть он женится на ком угодно. Это меня не интересовало. Я презирала вас лишь за то, что вы пытались занять ее место в Мэндерли.
      - Но ведь это уже прошло, давным-давно прошло. Почему вы не можете это забыть? Не можете оставить прошлое в покое?
      - Прошлое - это все, что я имею, имела и буду иметь. Прошлое для меня все.
      - Так не должно быть, попытайтесь начать другую, новую жизнь. Ведь мы уже сделали это.
      - Вы и в самом деле в это верите?
      - Да! - почти крикнула я. - Да, если вы оставите нас в покое.
      - Никогда!
      Я вскинула голову, потрясенная тем, сколько злобы вложила она в единственное слово. На ее скулах вспыхнули небольшие алые пятна, в глазах зажегся недобрый огонь.
      - Что можно чувствовать, если ты замужем за убийцей? А он и есть убийца, вы это знаете, он тоже это знает. И сколько других людей знают? Он убил ее. Застрелил. Самоубийство? Она покончила с собой? Моя леди? Никогда! Как бы плохо у нее ни складывались дела, что бы ни сказал доктор. Она была самой смелой женщиной на свете, она никогда бы не стала вести себя как трусиха. Никогда! Согласны?
      - Я... я не знаю. Я не была с ней знакома. И потом был вердикт присяжных. Вы ведь там были.
      - Глупцы!
      - Вы слышали свидетельства.
      - Это не имеет отношения к истине. Оставим это. Когда-нибудь правда так или иначе всплывет. Именно ради этого я живу, вы понимаете? Ради этого я жила все десять с лишним лет, уверенная в том, что правда восторжествует. Она, моя леди, направляет меня, она все время рядом, она говорит со мной. Она знает. Моя леди никогда не покидает меня. И никогда не покидала. Из всех людей, кто заявлял о своей любви к ней, начиная с ее матери и отца, она знала лишь одного человека, который любил ее по-настоящему. Она знала, что я боготворю ее и готова умереть за нее, стоит ей лишь шевельнуть для этого пальцем. Она и поныне это знает. Отомсти, Дэнни, говорит она. Она приходит ко мне каждую ночь. Я просыпаюсь, а она рядом, улыбается и шепчет мне. Заставь его заплатить за все, Дэнни, только ты способна это сделать. Сделай так, чтобы стала известна правда. Не дай мне остаться проигравшей. Но тут она просто дразнит меня. Разве я могу оставить ее? Ей даже не нужно меня просить.
      Во время дознания я упала в обморок, в башне на итальянской вилле я также потеряла сознание. Теперь же я хотела упасть в обморок, хотела потерять сознание, потому что это был единственный способ избавиться от зловещей черной фигуры, не видеть ее неестественно белого лица, пылающих щек и горящих глаз, не слышать ее ужасного, безумного голоса.
      Но я не смогла упасть в обморок. Я сидела, дрожа всем телом, на краю кровати.
      Однако в конце концов она отпустила меня.
      Было такое впечатление, что, говоря о Ребекке, миссис Дэнверс пребывала в состоянии гипнотического транса, а затем вдруг вышла из него. Вполне нормальным голосом она сказала:
      - Когда успокоитесь, приходите в гостиную. Я позвоню, чтобы принесли чай.
      И бесшумно вышла из комнаты.
      Я не хотела оставаться здесь, в этой холодной, утонченно декорированной гробнице, в комнате, посвященной памяти человека, который не только давно умер, но к тому же никогда здесь не был, в месте, которое было воссоздано болезненной фантазией безумной женщины. Однако я не сразу поднялась, чтобы последовать за ней, я была потрясена и не могла двинуться.
      Один из ящиков миссис Дэнверс оставила не до конца задвинутым, и оттуда выглядывали прозрачные нежно-абрикосового цвета шелковые трусики. Я не знала, надевала ли она их когда-либо, но меня это не волновало, я не испытывала страха перед духом Ребекки, ибо мне угрожала не она.
      Я услышала стук в дверь вдали, чьи-то голоса, встала и, не оборачиваясь, вышла в другую комнату, где молодая горничная под пристальным наблюдением миссис Дэнверс расставляла на маленьком столике блюдца и чашки и где царила атмосфера повседневной реальности, что придало мне мужества, и я вздохнула с некоторым облегчением.
      - Пожалуйста, садитесь, мадам.
      Я заметила, как девушка бросила на меня взгляд. Должно быть, ей резануло ухо, что миссис Дэнверс обращается ко мне таким образом. Но я понимала, что она никогда не назовет меня "миссис де Уинтер".
      Чай был великолепный, и я не могла от него оторваться; некоторое время мы провели в молчании, ибо как я могла затеять обычную легкую беседу после того, что произошло? Миссис Дэнверс не спеша пила чай, наблюдая за мной, никто из нас ничего не ел, торт остался нетронутым, булочкам суждено было остывать на блюде.
      Я хотела спросить ее, специально ли она пришла сюда на эту должность после того, как Фейвел сообщил ей о нашем местонахождении, хотела сказать, что видела венок, который она принесла, и карточку, которую она написала. "Вы решили напугать меня, не так ли? Но зачем? Вы говорите, что она шепчет вам и что вы никогда не оставите нас в покое - до каких пор? Что вы сделаете? Что заставит вас почувствовать удовлетворение? Разве вы мало сделали для того, чтобы погубить Мэндерли? Ведь это вы сделали, разве не так?"
      Все эти вопросы висели в воздухе, тишина была наэлектризована ими, тем не менее они не могли быть заданы, не могли прозвучать.
      Единственное, что я сумела спросить, я выпалила без подготовки и совершенно неожиданно для самой себя:
      - Вы счастливы здесь, миссис Дэнверс?
      Она с сожалением посмотрела на меня, как смотрят на очень глупого человека или на несмышленого ребенка.
      - Счастлива? Я никогда не была счастливой с того времени, как умерла моя леди, вы должны сами это понимать, и не ожидаю, что когда-нибудь буду счастливой.
      - Все-таки вам следует попытаться начать новую жизнь, я знаю...
      - Вы знаете? Что вы можете знать? Она для меня означает все в моей жизни, с того первого дня, как я увидела ее, и до того дня, как она умерла. Если вы не знали этого, так знайте теперь.
      - Да, - ответила я. - Да, я понимаю. - Я почувствовала вдруг отчаянную усталость и подумала, что могла бы тут же лечь на пол и мгновенно уснуть.
      - Я считаю себя счастливой оттого, что она была у меня, что я знала и любила ее. Все остальное не имеет никакого значения.
      Больше говорить было не о чем. Я допила свой чай.
      - Пурвисс подаст машину сразу же, как только вы будете готовы.
      И тогда все закончится? Чего она хотела - просто того, чтобы я увидела комнату, хотела напомнить мне о прошлом? И что же теперь - после светского чаепития я просто-напросто отправлюсь домой? Это казалось невероятным. Мне хотелось истерически засмеяться. Она сидела передо мной - прямая, неподвижная, сухопарая, вся в черном - и сверлила меня взглядом. "Вы старая женщина, одинокая и несчастная, - подумала я, - вы живете в прошлом и ради прошлого, в то время как у нас есть будущее". И я увидела детей, резвящихся на косогоре, Максима, который возвращается домой, улыбаясь мне знакомой ленивой улыбкой.
      Как она может повлиять на это, каким образом может все это у нас отнять? И внезапно я почувствовала резкий прилив новых сил и решительности; я больше не была робкой, застенчивой девушкой, я была зрелой женщиной, обладающей уверенностью и опытом, и я не боялась миссис Дэнверс. Я была зла на нее, зла не только за то, что она пыталась сделать теперь, но и за то, что сделала раньше, за то, что она стремилась унизить и оскорбить меня, рассорить и разлучить с Максимом. Некоторое время мы молча смотрели друг на друга, сидя в ее безликой гостиной. Она не знает меня нынешнюю, подумала я, она помнит ту девочку и играет на моих прежних страхах. Я встала.
      - Миссис Дэнверс, мне кажется, вы недопонимаете, насколько разительно все изменилось. Мы живем в другом мире и в другое время. Изменилось абсолютно все.
      Она по-прежнему пристально смотрела на меня. Не берусь сказать, какие мысли были в тот момент у нее в голове.
      - Прошу вас, выслушайте меня. Мне кажется весьма странным, да и печальным, что вы живете таким вот образом - зациклились на прошлом, говорите постоянно о миссис де Уинтер - Ребекке, сохраняете эту ее усыпальницу. Вам самой так не кажется? Нет ли в этом чего-то болезненного? Чего вы надеетесь этим добиться? Вы только делаете себя еще более несчастной! Так нельзя жить - неужели вы этого не понимаете?
      - Как вы смеете учить меня, что я должна делать? Вы?! Что вы знаете? Вы ничего не знаете! Вы никогда не знали ее.
      - Верно, хотя у меня такое ощущение, будто я ее знала. Я жила в ее тени, почти полжизни жила среди людей, хранящих память о ней. Мне кажется даже странным, что я не знала ее.
      - Она презирала бы вас. Смеялась бы над вами.
      - Вероятно. Как и вы. -Да.
      - Но видите ли, мне это безразлично. Совершенно безразлично. У меня есть Максим, у нас новый дом, новая жизнь. Будущее. Прошлое больше не в состоянии нас тронуть.
      Из ее груди вырвался смех - хриплый, злобный, ужасный.
      - Оставьте нас в покое. Оставьте нас! Вы никак не можете нам навредить. Разве вы этого не видите? Не видите, что я не боюсь вас?
      И это было правдой. Миссис Дэнверс не сможет причинить нам зла. Было неприятно находиться в одной комнате с ней, смотреть на ее высокую черную фигуру и неподвижное, белое как мел лицо. Однако я вынула у нее жало, я чувствовала свое превосходство над ней, произошло что-то необратимое, нечто такое, что придало мне мужества и решимости. Мне хотелось рассмеяться ей в лицо.
      - До свидания, миссис Дэнверс, - сказала я и протянула ей руку.
      Она не подала мне руку в ответ и продолжала сверлить меня взглядом, однако я не чувствовала смущения или неловкости и смело смотрела на нее.
      Она направилась к двери, и я последовала за ней. Остановившись и теперь уже не глядя на меня, она сказала:
      - Он должен признаться. Это будет самое лучшее. Это то, чего хочет она. Нужно, чтобы все стало явным. И тогда все закончится. А до этого она не даст мне покоя. И ради этого я живу. Вы ведь знаете это. Вы понимаете.
      И она пошла впереди меня по пустынному холодному дому, не произнеся более ни слова, и когда я села в машину и машина тронулась, пристально смотрела мне вслед до тех пор, пока мы не повернули и не скрылись за разросшимися кустами, высаженными вдоль подъездной Дорожки.
      Глава 19
      В тот вечер я не могла есть и думала, что мне не удастся и заснуть, однако перипетии дня выкачали из меня все силы, и я заснула мгновенно, глубоким сном чрезвычайно уставшего человека; все покрывала с себя я сбросила и почувствовала блаженную прохладу. Не было никаких сновидений, никаких голосов, и я проснулась среди тишины.
      Лунный свет заливал комнату. Я встала с кровати, подошла к окну, выглянула в сад и тотчас же вспомнила Мэндерли летней ночью, сад после похорон Беатрис; мне подумалось, что я никогда или очень давно не чувствовала себя спокойной и умиротворенной, мне всегда либо что-то угрожало, либо я находилась в самом центре какой-нибудь неприятной истории. Так было и сейчас, подумала я, и изменится ли когда-нибудь? Хотя, похоже, для изменений были все основания.
      Я не хотела больше бродить по комнатам в тревожных раздумьях, перебирая события минувшего дня. Можно посидеть в саду, который в последнее время стал так много значить для меня и где я чувствовала себя счастливой.
      Было тепло и тихо; когда я через боковую дверь вышла на террасу, меня околдовал не только серебристо-белый свет луны, заливший все вокруг, но и ночной аромат цветов - жимолости, нависшей разросшимися ветками над кирпичной стеной, белых левкоев, украшающих собой газон, гвоздик, посаженных близ калитки. Я стояла и вдыхала эти запахи и не могла надышаться, они успокаивали меня и вновь возвращали к недавнему прошлому, мне вспомнилась вьющаяся лоза с цветами в виде звездочек на фоне темно-зеленой листвы в Италии.
      И тут мое радостное, приподнятое настроение испортилось, потому что в памяти возникли вдруг изысканной красоты белые цветы, лежащие на траве на кладбище. Но я уже успела к ним привыкнуть и подумала, что просто должна это принять как данность. Мысли кружились и брали меня в кольцо, я была вся опутана ими.
      Я бродила по тропинкам, по высохшей траве, дошла до старой деревянной скамьи под яблоней; яблоки были крупные и тяжелые, скоро они дозреют и станут падать. Днем я уже слышала стук молотилок в поле и видела, как ближе к вечеру ехали по дороге тяжелые автофургоны. Время жатвы. Осень. Поворотная точка года. Что это принесет мне и как я встречу приход зимы?
      Я села на скамью под живописной яблоней, и мне показалось, что на несколько мгновений я отделилась от своего тела и взмыла над садом. Усталость все еще чувствовалась, предыдущий день казался мне какой-то невероятной галлюцинацией; я вновь и вновь возвращалась в мыслях к тому мрачному дому, к миссис Дэнверс, к красивой и кошмарной спальне, задавала себе вопрос, было ли это все в самом деле или я это выдумала, как порой ребенок выдумывает настолько правдоподобную и яркую фантазию, что трудно отделить реальность от вымысла.
      И в тот момент, сидя одна среди ночного сада, я вдруг похолодела от страха при мысли, что сошла с ума, что это наконец свершилось, что то, с чем я жила и что носила так долго в себе, в конце концов подействовало на мою психику. Вероятно, я такая же, как Фейвел и миссис Дэнверс, вероятно, у меня такой же странный и дикий взгляд, вероятно, безумие уже начинает отражаться на моем лице. Я вытянула руку и потрогала ею другую руку. Все в порядке, сказала я, все в полном порядке Максим приедет послезавтра. И тогда все будет хорошо.
      Максим. Я попробовала представить его и не смогла. Я способна была вызвать в памяти лицо любого человека, которого когда-либо видела, даже лица людей, которые для меня совершенно ничего не значили, - портье и официантов в заграничных кафе, горничной Клэрис и Джека Фейвела, священника на похоронах Беатрис, моего отца, молодого человека, который был с миссис Ван-Хоппер. Фриса. Полковника Джулиана. И белое костлявое лицо миссис Дэнверс с впалыми глазницами и сверкающими, безумными, сверлящими глазами. Но только не Максима. Стоило мне обратить свой внутренний взор к нему, и ничего не было - лишь пятно, имя, я не могла его увидеть, не могла представить, как выглядит мой муж.
      Послышался шелест, я заметила легкое движение в траве возле забора позади меня. Сад был холодный, незнакомый, наводненный какими-то призраками. Я как будто бы вообще никогда здесь не была. Снова что-то шевельнулось. Это могла быть какая-то ночная птица либо крошечный зверек, однако я знала, что это не так. Я ждала, когда появится она, когда передо мной на траву упадет ее тень и лунный свет померкнет; однако этого не произошло, и я решила, что она предпочла оставаться вне поля моего зрения, чтобы терзать мне душу более утонченно.
      Я ничего не видела, рядом был лишь голос, шепчущий голос, холодный, тихий и прозрачный, как ручеек, впадающий в меня.
      "Вы ничто. Меньше, чем ничто. Он должен признаться. Я для этого и живу, чтобы истина открылась. Она направляет меня. Она знает и говорит мне. Он убийца. Что можно чувствовать при этом? Наверняка вы об этом думаете. Да, я знаю, что думаете, я вижу по вашему лицу, по вашим глазам. Когда вы смотрите на него, бросаете на него взгляд в тот момент, когда он об этом не подозревает. Когда вы вместе. Когда его рука касается вас. Его руки держали ружье, его руки были испачканы ее кровью, его руки несли ее на яхту. Его руки. Я ждала так долго. Я так устала. Она же - нет. Она никогда не устанет. "Я буду ждать вечно, Дэнни, - говорит она, - но ты должна мне помочь". И я помогу. Правда выяснится, и вы, конечно, должны это знать. Неужели вы на самом деле ожидаете, что можете прожить здесь счастливую, безмятежную жизнь, как невинные люди? Наслаждаясь этим прелестным домом. Прелестным, но не таким, как Мэндерли. Иметь детей и воспитывать их, не открывая им правды, притворяясь, что прошлого не существует? Нет, я никогда не остановлюсь. Я не оставлю вас в покое до тех пор, пока не выполню то, чего хочет она. Облегчите нам задачу. Тогда все закончится и для вас".
      Голос продолжал мне нашептывать, а я сидела, освещенная призрачным лунным светом, слушала и не могла ни заткнуть себе уши, ни пошевелиться. В конце концов она ушла, отпустив меня, как сделала это двумя днями раньше. В голове моей установилась тишина, сад был пустынным. Я отправилась в спальню и проспала как убитая до восхода солнца.
      Было еще рано, веки не поднимались после сна, когда зазвонил телефон.
      - Максим выехал первым поездом, - сказал Фрэнк Кроли. - Он решил отправиться пораньше и попросил, чтобы я позвонил вам. - Голос у Фрэнка был спокойный и добрый; верный и надежный старина Фрэнк, я едва не заплакала, услышав его.
      - Ой, Фрэнк, спасибо! Я думала, что, может быть... хотя нет, это не важно.
      - У вас все в порядке?
      - Да... Да, да, разумеется!
      - Вы чем-то обеспокоены? Что-то случилось? Почему я ему не рассказала? У меня не было никого, с кем я могла бы быть откровенной, никого более, кто мог бы понять все нюансы этой истории. Я испытывала неодолимую потребность поговорить с ним; моя голова была переполнена страхами, мыслями, нашептываниями и воспоминаниями, и, рассказав все Фрэнку, я бы облегчила свою душу, он бы сказал мне правильные, ободряющие слова. Фрэнк был воплощением стойкости и благоразумия. Он оставался моим другом в Мэндерли, когда я была многим озадачена и напугана, он рассказал мне о Ребекке, он был моей опорой и всегда на моей стороне. Больше мне не к кому было обратиться. Я знала, что должна все ему рассказать. И однако не рассказала.
      - Я довольно долго была одна, - объяснила я. - Рада, что Максим вечером будет дома. И никаких неприятностей, все в порядке.
      Целый день я провела в одиночестве. Дора через Неда передала мне записку, в которой сообщила, что у нее воспалился зуб и она вынуждена отправиться в Харбург, сам Нед работал в дальнем конце сада, я его почти не видела. Никто не позвонил, почта была скудная и для меня ничего не было, в гости никто не приходил. Я не могла найти себе места, ходила из комнаты в комнату, бралась то за одно, то за другое, ничего не доводя до конца, и чувствовала себя совершенно несчастной. Было все еще жарко, хотя солнце скрылось за облаками, с холмов надвигалась тяжелая, плотная, темная туча, которая в конце концов повисла над домом. Над прудом и под деревьями роилась мошкара. Я чувствовала себя взвинченной, обеспокоенной, хотя меня не тревожили никакие голоса и нашептывания, не слышно было ничьих шагов по траве.
      Все это вздор, совершенно внезапно сказала я себе, она сумасшедшая, какой от нее может быть вред? И направилась наверх, чтобы переодеться. Я пересмотрела весь свой гардероб, состоявший из простых, удобных и практичных вещей, пытаясь найти что-нибудь такое, что Максиму могло бы понравиться. Я вспомнила ряды тонких шелковых и шифоновых платьев, дорогих и красивых нарядов, однако без всякой зависти - что хорошего они ей принесли? Разве они сделали ее любимой и счастливой? И что толку от них теперь, когда они висят в шкафу у старой, близкой к помешательству женщины?
      Я медленно оглядела комнату - приятное, скромное, без претензий убежище, действовавшее на меня столь же успокаивающе, как и весь дом, и мне показалось, что комната дожидается, когда я выйду из своего болезненного состояния, забуду мучившие меня кошмары.
      Я надела льняное кремовое платье и подвязала волосы, убрав их с лица; глядя в зеркало, я увидела седые пряди на висках и попыталась их запрятать, но они не хотели прятаться; а затем я решила, что это не так уж и важно. Я была достаточно молодой женщиной, хотя и старше на несколько лет, чем была Ребекка, и при этой мысли я испытала нечто похожее на торжество. У нее не было седых волос, сказала я, на секунду представив ее образ, и почувствовала даже легкую жалость к ней.
      Где Ребекка? Она мертва. Ее нет. Я не знала, где она. Я вдруг вспомнила себя ребенком, затем подростком, позже - неловкой молодой женщиной, которая встретила Максима, невестой и женой, появившейся в Мэндерли, пылкой, любящей, сбитой с толку женой, благоговеющей и всего боящейся - мест, людей, воспоминаний; я увидела их всех, выстроившихся в ряд, постепенно тускнеющих в воображении и уступающих место последующим образам. Этот РЯД вел к той женщине, которая стояла перед зеркалом, глядя на седеющие волосы. Все они были одной личностью. Мной. И одновременно не были, они были духами, которые исчезли. Куда? Куда же? Они не умерли, как умерла она, но они больше не существовали, как более не существую я - новорожденная или годовалая. Сколько этих "я" мы содержим в себе! Как русская матрешка, где в большой кукле скрывается кукла поменьше, а в той - еще меньше. На какой-то момент это меня напугало, я словно потеряла связь с той личностью, которую хорошо знала в течение многих лет, - спокойной, уравновешенной женой, довольной жизнью в изгнании, безупречно верной, которая не имела никаких секретов, не видела никаких теней, не слышала никаких нашептывающих голосов. Я нуждалась в ней, нуждалась в ее силе и спокойствии, нуждалась для того, чтобы опереться на нее и все ей рассказать. Я изменилась и продолжала меняться, однако я не очень хорошо помнила, как это началось, и не понимала почему. А затем я услышала тревожный свист дрозда, который стремительно бросился в кусты, шуршание колес по гравийной дорожке, потом - быстрые шаги Максима, его голос, окликающий меня; эти звуки словно пробудили меня и вернули к действительности, и через несколько секунд я уже летела по коридору и вниз по лестнице туда, где он шел через холл мне навстречу.
      Глава 20
      Коббетс-Брейк был почти полностью заключен в чашу, вдали поднимались деревья, и лишь в одном месте глаз натыкался на открытое пространство в разрыве между холмами. Это было в западной стороне, за огородом. Когда мы впервые пришли сюда, здесь была лишь основательно заросшая, неухоженная дорожка, которая вела к изгороди из бука. Раньше я останавливалась здесь, чтобы полюбоваться неожиданно открывшимся видом - серебристый шпиль церкви сверкал в солнечных лучах; особенно красиво он смотрелся вечером, на фоне фиолетово-голубой дымки, которая сливалась с темнеющим окружающим ландшафтом. За последние месяцы я основательно привязалась к этому уголку сада. Просматривая вечерами старые книги и журналы, я наметила план реконструкции, несколько раз переделала его и в конце концов вручила Неду. Он расчистил место, и мы посадили аллею ореховых деревьев, связав их верхушки таким образом, чтобы образовать арку. В буковой изгороди сделали калитку. В будущем, вероятно, на следующее лето, устроим здесь скамью, и я смогу не только прогуливаться под ореховыми деревьями, но и посидеть, полюбоваться на серебристый шпиль в разрыве между холмами; а пока для этой цели служила доска, положенная на два старых пня.
      Я гордилась этим участком сада, любила его, потому что он был моим, именно я обнаружила открывающийся отсюда вид и обустроила это место, а не унаследовала все от кого-то другого. Никогда раньше я не испытывала такого удовольствия и собственнического чувства, хотя и отдавала себе отчет в том, что это всего лишь малая часть сада. Осенью мы с Недом высадим сотни цветочных луковиц под деревьями; Нед обнаружил и обследовал старый родничок, который пробивался из-под камней, - хотелось вывести его снова на поверхность и направить струйку воды по желобку.
      Это был один из самых красивых вечеров; духота развеялась, из-под деревьев тянуло свежестью и легким запахом тумана. Мы захватили напитки и пошли садом к ореховой аллее. Максим рассказывал о Шотландии, о рыбалке с Фрэнком, о мальчишках, о будущих планах, я слушала его молча, спокойно и чуть отрешенно, словно он был человеком, которого я едва знала.
      Тот Максим, с которым я познакомилась, всегда казался мне городским человеком, человеком света, даже когда он жил в Мэндерли. Он придавал большое значение фасону рубашки и тому, где куплен крем для бритья и вовремя ли ему принесли почту. Я тогда боялась его, меня пугали его строгость и любовь к порядку, и хотя он никогда не предъявлял мне непосильных требований, я всегда пребывала в напряжении оттого, что они в любой момент могут быть мне предъявлены и я не оправдаю его ожиданий.
      Однако затем все изменилось, он как-то сник у меня на глазах, в годы изгнания выглядел сломленным и потерянным, зависящим от меня, от моего мужества, преданности и близости. Я привыкла к этому новому Максиму, любила и была с ним счастлива, чувствовала себя спокойной, пока мы придерживались выработанного нами размеренного, надежного распорядка.
      Когда мы сели на скамейку, я, глядя на Максима, поняла, насколько сильно он снова изменился. Коббетс-Брейк был моей потребностью и моей мечтой, которая осуществилась.
      Так мне казалось, так я полагала, однако именно Максима до неузнаваемости преобразил Коббетс-Брейк. Он стал сельским жителем, он все лучше узнает и все больше любит это место, эти угодья, эту часть Англии, испытывает особое, непередаваемое удовольствие, прогуливаясь полем и любуясь перелесками, все лучше понимает, что стоит за словом "урожай", знакомится с жизнью арендаторов, становится настоящим землевладельцем и перестает быть стоящим над фермерами феодалом, как это было в Мэндерли.
      Он помолодел, кожа у него потемнела, потому что он много времени проводил на открытом воздухе; он почти напрочь утратил свой прежний городской облик, хотя, как и раньше, одевался модно и изысканно, что для него с его природным вкусом не составляло никакого труда и чего никогда не было и не будет у меня.
      Я сидела, пила херес, слушала и смотрела на него. Когда спустя некоторое время возникла пауза, я услышала еле слышный удар колокола, долетевший со стороны церкви и обозначивший завершение часа. Я улыбнулась и согласно кивнула, потому что одобряла перемены, а то, что произошло в его отсутствие, я спрятала глубоко в себе. Он никогда не узнает от меня, что она была здесь, что ее черная тень ложилась на траву, что она оскверняла этот воздух и приводила меня в ужас своим безумием, что по этой причине я никогда не смогу прежним образом относиться к нашему дому, за исключением этого уголка сада в конце ореховой аллеи. Этот уголок был мой, она здесь не была, его не видела и не знает о его существовании. И она никогда не сможет его испортить.
      - Что-то стряслось, - сказал Максим.
      Стало вдруг прохладно, а я не взяла жакета. Медленным прогулочным шагом мы направились к дому.
      - Ты в самом деле думаешь, что Фрэнк может приехать? - спросила я, ибо об этом шел разговор. Семья Кроли собиралась приехать на несколько дней в сентябре, посмотреть, как они будут себя здесь чувствовать, взглянуть на ферму Тинатс, которая пустовала и которую Максим планировал им передать. Он нуждался в помощи Фрэнка, хозяйство было слишком большое, чтобы он мог один вести его на должном уровне. - Мне было бы очень приятно видеть их рядом, мы словно расширяем нашу семью.
      Он остановился передо мной и, устремив на меня взгляд, положил ладони мне на плечи.
      - Ты не способна солгать или что-то утаить от меня. Ты ведь знаешь, что у нас нет секретов.
      Я не могла ничего сказать и лишь думала о груде секретов, которая стала расти с того момента, как мы приехали в этот дом. И еще раньше, до этого.
      - Что произошло? Посмотри на меня.
      Он говорил коротко и отрывисто, как в те времена, когда я впервые его увидела.
      - Я это ясно вижу. Ты думаешь, я забыл? Я знаю, что здесь были тени... тревоги... может быть, даже страхи. Я понял это ночью, когда проснулся и увидел тревогу на твоем лице. Ты мне очень дорога, ты славная и добрая, пытаешься быть веселой и скрыть это от меня. Ты изо всех сил пыталась это сделать, когда мы жили за границей, но я всегда замечал, всегда знал.
      Я почувствовала, что у меня защипало в глазах, мне захотелось прислониться к нему, разрыдаться и рассказать все в подробностях, рассказать обо всех своих страхах, выплеснуть все, что произошло с того момента, когда я обнаружила венок, рассказать о Джеке Фейвеле и миссис Дэнверс, а главное об ужасных нашептывающих голосах. Я чувствовала прикосновение его рук, которые знала так хорошо, рук, на которые часто смотрела, когда они сжимали баранку руля, чистили мандарин, подпиливали ногти или опирались о поручни на корабле, рук, которые я могла без труда себе представить, которые я так любила и которые значили для меня гораздо больше, чем его глаза, рот, голос или даже форма головы.
      Однако же я была не в силах заглушить голос - злобный, вкрадчивый, бередящий душу, который шептал мне совсем иное об этих руках.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19