Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Таран (№3) - Без шума и пыли

ModernLib.Net / Криминальные детективы / Влодавец Леонид / Без шума и пыли - Чтение (стр. 19)
Автор: Влодавец Леонид
Жанр: Криминальные детективы
Серия: Таран

 

 


Наиболее четко отложились в памяти три картинки.

Манулов видел себя за рулем автомобиля, несущегося не то по гладкой, как стекло, скоростной трассе на соляном озере Солт-Лейк, где отчаянные гонщики преодолевают звуковой барьер, не то вообще по морю, аки посуху. При этом Павел Николаевич отчетливо сознавал, что его сумасшедшая гонка непременно должна закончиться катастрофой, и стремился остановить машину, но никак не мог сделать этого, потому что все время вместо тормоза давил на акселератор. В конце концов трасса отвесно обрывалась в пропасть чудовищной глубины, и Манулов вместе с автомобилем летел вниз.

Однако разбивался только автомобиль, а сам «мистер Пол» оказывался в окружении каких-то омерзительных чудовищ — не то змей, не то осьминогов, не то гигантских червей или пиявок. Все они наползали на Манулова с разных сторон, обвивали и опутывали его своими отвратительно-холодными, липкими и скользкими одновременно телами и щупальцами. Чудища уже готовы были вонзить в него ядовитые клыки, сдавить горло или, припиявившись, начать сосать кровь, как вдруг откуда-то с небес падал огромный, как птица Рух из «1001 ночи», двуглавый орел. Монстры мигом исчезали, но зато орел крепко хватал Манулова в свои огромные когтистые лапы и уносил куда-то вверх.

Орел при ближайшем рассмотрении оказывался больше похож не то на дракона, не то на двухголового птеродактиля.

Потом обнаруживалось, что он вообще не живое существо, а какая-то летательная машина или робот-трансформер из золотистого металла. Эта непонятная штуковина сперва несла Манулова над грязно-белыми облаками, а потом сбрасывала в некий огромный, ослепительно сверкающий кратер, на дне которого лежало что-то бесформенное, коричневое и очень страшное. Долетев до дна, Манулов опять-таки не разбивался, зато по самые уши вонзался в это «страшное коричневое», и оказывалось, что «кратер» представляет собой чудовищных размеров унитаз, где лежит огромная куча дерьма. Затем неизвестно кто включал слив, и зловонный поток уносил Манулова в канализацию. После нескольких минут тьмы и ужаса Павел Николаевич вновь оказывался в автомобиле, и все повторялось сызнова.

На каком месте сон прервался, как уже говорилось, Манулов толком не запомнил. Больше того, уже открыв глаза и обведя мутными глазами окружающий интерьер, он сперва подумал, будто кошмар продолжается.

Ущипнув себя за локоть и протерев глаза, Павел Николаевич с трудом поверил в то, что предстало его взору.

Он лежал на какой-то облупленной железной койке советско-армейского образца, положив голову на тощую подушку с не стиранной сто лет наволочкой, укрытый линялым байковым одеялом. На противоположной от изголовья спинке висел его шикарный костюм от покойного Джанни Версаче — за 1500 долларов, между прочим.

Помещение, где Манулов провел ночь, больше всего походило на тюремную камеру-одиночку. Два метра в ширину, три с половиной в длину. Серые, с потрескавшейся штукатуркой стены, высокий, метра четыре, потолок с лампочкой без абажура, маленькое зарешеченное окошко с замазанным белилами стеклом под самым потолком. Наконец, дверь — тяжелая, прочная, стальная, с окошком-форточкой, явно запертая снаружи. Из мебели, кроме койки, имелись только столик и нечто вроде табурета. Они были сооружены из стальных уголков, вцементированных в стену, — согнутые рамки в виде буквы П были вбиты в стену, заложены решетчатой арматурой из стальных прутков, а потом залиты цементом. А в углу, рядом с дверью, имелось что-то вроде бетонной ступеньки с круглой дырой. Запах оттуда шел куда крепче, чем в мануловском кошмаре.

На бетонном полу рядом с койкой Павел Николаевич увидел свои прекрасные, мягкие и легкие полуботинки ценой в 250 баксов. Чья-то предусмотрительная рука выдернула из них шнурки.

Это сразу навело его на мысль провести, так сказать, «инвентаризацию». Оказалось, что, кроме шнурков, у Манулова изъяли бумажник с американским паспортом, международными водительскими правами, кредитными карточками и весь «кэш» в размере 150 баксов. Кроме того, из пиджака исчезли микрокомпьютер и сотовый телефон. Ну, и галстук с шеи сняли — опять же версачевский, за 200 гринов, а также подтяжки.

Только после этой «инвентаризации» Манулов стал всерьез разбираться в собственной памяти, чтоб понять, каким образом он дошел до жизни такой.

Есть такое затертое сравнение: «Мысли бились, как мухи о стекло». Но ничего лучше для описания размышлений Манулова придумать нельзя. Павел Николаевич прекрасно помнил все, что происходило в субботу вечером и воскресенье утром, но дальше следовал абсолютный провал в памяти.

Итак, еще в субботу, получив «вступительный взнос» от Вредлинского, он был убежден, что 10 октября состоится очередное заседание братства. Однако примерно в 23.30 пришел «e-mail» из Нью-Йорка. Формально его действительно очень вежливо приглашали на коммерческие переговоры и даже просили уведомить, если он почему-либо не сможет прибыть к назначенному сроку. На самом деле вежливое приглашение было жестким приказом, который Манулов проигнорировать не мог. Послание обязывало его прилететь как можно быстрее. Даже если б он на момент получения «емели» тяжело болел или находился в коме.

Естественно, что Манулов тут же распорядился насчет билетов на ближайший рейс до Нью-Йорка. Поскольку лететь он должен был не один, а вместе с секретарем и несколькими телохранителями, да еще требовалось позвонить нью-йоркскому агенту, чтоб обеспечил машину к трапу, и отдать массу деловых распоряжений своим здешним служащим на период отсутствия босса в Москве, Павел Николаевич как-то позабыл про грядущее заседание братства «гамлетитов». В конце концов он все же вспомнил, но шел уже первый час ночи. Решили, что оповещение возьмет на себя один из магистров, которого Манулов нашел по сотовому в ночном клубе.

Кое-как выспавшись, Павел Николаевич с сопровождающими лицами погрузился в «шестисотый» и направился в Шереметьево-2. Какую-то часть пути — в основном по МКАД — Манулов запомнил. Ехали по часовой стрелке, и последним указателем, который запал в память, был поворот на Минское шоссе. Что произошло дальше неизвестно. То ли Манулова сморил сон, то ли его каким-то образом вырубили — но так или иначе Павел Николаевич не мог вспомнить ничего, чтоб хоть как-то объясняло его пробуждение в этом некомфортабельном месте.

Оставалось только строить умозрительные догадки. В том, что ему не удалось улететь в Америку, Манулов был убежден на сто процентов. Бетонный толчок заставлял вспоминать слова поэта-юбиляра: «Там русский дух, там Русью пахнет». Павел Николаевич, слава богу, не сподобился прежде побывать ни в одной из российских тюрем, но в данный момент впервые пожалел, что не является рецидивистом, который прошел все московские СИЗО. Тот уже по интерьеру камеры давно догадался бы, куда его упаковали. Впрочем, после нескольких минут размышлений Манулов начисто отринул мысль, что его арестовали какие-либо государственные спецслужбы. Задержать американского гражданина, пусть даже российского происхождения, без каких-либо веских оснований — это чревато большими неприятностями. Оружие охранников ввезено в Россию по всем таможенным правилам, оно официально зарегистрировано, на него выписаны разрешения. Никаких материалов, которые можно было бы принять за шпионские, в машине не было. Ни одного миллиграмма наркотиков — тоже. Что ему можно инкриминировать? Может, это отголосок истории с Василисой и визитной карточкой? Навряд ли. Ведь Василиса угодила не в милицию и не в ФСБ, а к совсем другим людям…

Отсюда следовал весьма неутешительный вывод: его, Манулова, сцапали бандиты. Этим в принципе начхать на все международные скандалы, на права человека и прочие условности. Захотят — будут бить и пытать, захотят — убьют и не поморщатся.

Мозг Манулова начал со скоростью компьютера перебирать все скользкие места в своих отношениях с международной мафией. Нет, он по всем понятиям, даже по китайско-гонконгским, ничего выходящего за рамки дозволенного не сделал. А уж здешним браткам и вовсе никак не задолжал. Может, дикие залетные, которые толком не знают, кого захватили? Но как им удалось это сделать?

Павел Николаевич изо всех сил напряг память, но ничего, кроме указателя поворота на Минское шоссе и фантастических видений из кошмарного сна, оттуда не выплыло. Неужели он не запомнил момент нападения? Да и в том, что нападение могло произойти на МКАД, да еще не поздней и темной ночью, а утром, когда уже светло и по Кольцевой едет лавина из множества машин, Манулов сильно сомневался. Впрочем, даже если б дело происходило в темном и непроезжем переулке, захватить Манулова живьем было бы очень сложно. Он ведь не поскупился на бронирование машины и стекол, которые, как он лично убедился, выдерживали даже обстрел из «АКМ» калибра 7,62, а легкие пули от русского «АКС-74» калибра 5,45 или американской «М-16А2» калибра 5,56 и вовсе были ему как слону дробина. Конечно, если б по «мерсу» ударили из гранатомета, то броня не помогла бы, но тогда Манулов вряд ли сумел бы проснуться, а если б и проснулся, то скорее всего с ожогами третьей степени и множественными ранениями от расплавленных осколков металла. Ну а если б бандиты просто прижали «мерс» к бордюру и наставили пушки, то негры-бодигарды Манулова, вооруженные мощными «береттами», непременно доставили бы им массу неприятностей. Стреляли охранники прекрасно.

Конечно, Манулов не был бы Мануловым, если б напрочь исключил возможность предательства. Такой вариант сразу мог объяснить многое. Если предположить, что некие люди смогли подкупить и секретаря, и охранников, и шофера, то они могли усыпить своего шефа каким-либо медленно действующим снадобьем — например, подсыпав его в кофе, который Павел Николаевич пил утром перед поездкой, — а затем привезти его, сонного, так сказать, «заказчикам».

Однако для того, чтоб подготовить такой заговор, требовались время и очень большие деньги. По крайней мере такие, которые могли компенсировать всем спутникам Манулова потерю столь высокооплачиваемой работы. Кроме того, секретарь и шофер были россиянами, нанятыми здесь, на месте, а телохранители американцами, привезенными аж из Калифорнии. Негры говорили только по-английски, а шофер — только по-русски. Конечно, при посредничестве секретаря, знавшего оба языка, они могли бы как-то сговориться, но это требовало бы длительной подготовки. Ее невозможно было бы осуществить за одну ночь, а до 23.30 никто, даже сам Манулов не знал, что предстоит поездка в Штаты.

И потом, что собирались делать заговорщики после «продажи» хозяина? Лететь в Нью-Йорк по билетам, заказанным Мануловым? Такое можно предположить, правда, только в отношении секретаря и охранников. У первого имелась многоразовая американская виза, у вторых — паспорта с «иглом» на корочке. Шофер не смог бы полететь по билету и паспорту Манулова, ибо его рожа и отдаленно не была похожа на хозяйскую, а пограничники в Шереметьеве хлеб даром не едят. О том, что у этого парня нет даже российского загранпаспорта, Манулов был уверен на сто процентов. Но даже если чисто теоретически допустить, что эти вопросы были решены за одну ночь, пока Павел Николаевич мирно почивал и в ус не дул, то действия гипотетических заговорщиков выглядели до ужаса наивно.

Ведь они же прекрасно знали, что босса будут встречать. А раз так, то их появление в аэропорту Кеннеди без Манулова не пройдет незамеченным. У них потребуют объяснений и вряд ли поверят байке, будто «мистер Пол» пошел в самолетный туалет и провалился в очко. Наименьшее, что им будет грозить после этого, — официальное преследование по закону и лет 20 тюрьмы за соучастие в киднеппинге. Однако если окажется, что люди, вытребовавшие Манулова в Нью-Йорк, будут не заинтересованы в широкой огласке, то все четверо после интенсивного допроса с применением любых средств, развязывающих языки, окажутся на дне Гудзона в бочках с цементом или вообще растворятся в серной кислоте.

Поверить в то, что все четверо «заговорщиков» рассчитывали остаться в России или махнуть в какую-нибудь третью страну, Манулов тоже не мог. Если в отношении секретаря и шофера он еще допускал такой вариант, то телохранители вряд ли поступились бы американским гражданством ради сиюминутной выгоды. К тому же все четверо прекрасно понимали, что за Манулова с ними рано или поздно рассчитаются в любом районе земного шара.

Так или иначе, но все рассуждения Павла Николаевича приводили его в тупик. Оставалось только ждать, когда появятся те, кто его сюда притащил, и объяснят ему в той или иной форме, зачем он им понадобился…

КРУТАЯ ПРИНЦЕССА

Довольно далеко от того места, где пребывал в заточении Манулов, в одном из престижных дачных поселков, примерно в эти же часы происходили события, имевшие косвенное отношение к тому, что произошло с Мануловым в воскресенье утром, и прямое — к тому, что пережил Вредлинский в воскресенье вечером.

«Новые русские», жившие в этом поселке, мало общались с соседями, если их не связывали какие-то общие интересы, и, разумеется, старались особо не совать нос в чужие дела. По крайней мере, до тех пор, пока не ощущали, что кто-то ими интересуется. Это было своего рода «джентльменское соглашение». То, что далеко не все дома в этом поселке принадлежат тем, кто в них проживает, тоже было в порядке вещей. Многие владельцы, особенно пострадавшие после дефолта, предпочли перебраться в городские квартиры, а загородную жилплощадь сдавать внаем.

Поэтому на то, что некоторое время назад в один из особняков средних размеров въехала пожилая, но явно не бедная дама с какими-то домочадцами, мало кто обратил внимание. Дама, в свою очередь, тоже никому не навязывала свое общество и появлялась на людях крайне редко, как правило, только в поселковой церкви, построенной на пожертвования «новых» во имя св. Николая Чудотворца. Постоянные прихожане, в отличие от остальной публики, которая появлялась во храме главным образом по случаю свадеб, крестин или похорон, друг друга хорошо знали. При этом старушки — в прошлом комсомолки 40 — 50-х годов! — скрупулезно примечали, кто верует истово, а кто только так, для блезиру. Пожилая дама, арендовавшая особнячок, числилась у них в разряде последних. Никто из бабок не помнил, чтоб эта мадам отстояла всю обедню или вечерню. Как правило, она заходила в церковь минут на пятнадцать-двадцать, ставила свечку и уходила, сопровождаемая двумя стриженными под бокс плечистыми молодчиками в кожаных куртках.

Разумеется, бабки и мамаши нуворишей — среди них, как ни удивительно, многие имели рабоче-крестьянское происхождение — не могли не обратить внимание на свою сверстницу, которая одевалась не по возрасту ярко, мазалась дорогой косметикой и щеголяла в разноцветных париках. Кроме того, наиболее внимательные и сведущие разглядели на шее следы пластических операций — кожу на морде подтягивала, чтоб не морщинилась. Не остался без внимания и заметный акцент, а также славянское, но не русское имя престарелой красавицы — Власта Дмитриевна.

Все попытки заговорить и познакомиться с ней Власта Дмитриевна пресекала одним взглядом, который безмолвно говорил: «Куда ты лезешь, хамка? Я с чернью не общаюсь!» Наверно, если б она произнесла это вслух, а обидевшаяся бабуля довела подобные слова до ушей своего крутого сынка или внучка, то госпожа Власта нажила бы серьезных врагов. За слова принято отвечать, а лозунг: «Не забуду мать родную!» еще не утратил актуальности. Однако Власта Дмитриевна вслух ничего не произносила, а за косой взгляд на Руси еще не режут.

Наверно, этой даме было трудно осознать, что попытки обмануть время бессмысленны, и сколько ни штукатурь физиономию, истинный возраст все равно проглянет. Макияжные ухищрения выглядели иногда смешными, а иногда жалкими, попытки расхаживать в сапогах и платьях, рассчитанных максимум на сорокалетних, — тоже. Но Власта Дмитриевна с упорством, достойным лучшего применения, пыталась вышагивать прямо, сохранять горделивую осанку, прикрывать черными чулками синие и тощие до костлявости ноги. С точки зрения нормальных советских старух, это был выпендреж. За глаза они прозвали Власту Дмитриевну «крутой принцессой», употребляя вошедший во всенародный обиход эпитет в сочетании с « „титулом“, который применительно к даме, чей возраст приближался не то к семидесяти, не то к восьмидесяти, звучал явно издевательски. Само собой, бабки сходились во мнении, что в молодости „крутая принцесса“ была натуральной шлюхой, если даже не по профессии, то уж точно по убеждениям.

Конечно, набожные старушки ввиду отсутствия реальной информации вынуждены были строить свои догадки на песке. Некоторые, наиболее отсталые, полагали, что Власта — народная артистка на пенсии, и даже припоминали фильмы, в которых она якобы играла. Потом выяснялось, что ее путали с Любовью Орловой, Людмилой Целиковской, Мариной Ладыниной и другими до— и послевоенными советскими кинозвездами. Более продвинутые бабки считали, что она иностранка, но советская шпионка, которая провалилась на Западе и сумела сбежать в Россию после того, как ее предал то ли генерал Калугин, то ли Суворов-Резун. Еще более сведущие старушенции были убеждены, что Власта никакая не иностранка, а только косит под нее. На самом же деле она— блатная маханя, под которой стоит чуть не пол-Москвы.

Наверно, если б эта последняя группа бабулек каким-то образом оказалась свидетельницей сцены, происходившей в подвале арендуемого дома утром 11 октября, то поди-ка окончательно утвердилась бы в своем мнении.

Впрочем, если б бабульки и впрямь оказались бы в этом подвале, наполовину заваленном старой мебелью и тряпьем, то для начала бы дружно перекрестились, заохали бы: «Свят! Свят! Свят!», а затем, бормоча молитвы, бросились бы наутек. Потому что приняли бы свою соприхожанку за исчадие ада или за злую ведьму, одержимую бесами. Так оно, фигурально выражаясь, и было.

Власта Дмитриевна бесновалась.

Куда только подевались ее осанка, манеры и язык принцессы, истинный аристократизм, которыми она некогда блистала на европейских курортах и в эмигрантских монархических салонах?!

— Ну ты, козел вонючий, за что я тебе плачу зеленые? За то, чтобы ты вгонял меня в зеленую тоску? Да? Отвечай, пидор!

«Крутая принцесса», стоя над валявшимся на затертом до дыр и вылинявшем ковре насмерть перепуганным детиной, время от времени с недюжинной силой топтала его острыми каблуками-шпильками. Причем не просто топтала, а каждый раз пыталась попасть в пулевую рану на ноге, отмеченную багровым пятном, расплывшимся на простреленной штанине джинсов. Рана вообще-то была перевязана, через дыру белел грязный бинт, но каждый удар каблуком по перевязке заставлял детину охать от резкой боли, иногда даже выть. Но он даже ногу отодвинуть боялся, не то чтоб защититься как-то.

Ох, и страшна же была эта ведьма в данный момент! Любая Баба Яга из советских фильмов-сказок по сравнению с Властой выглядела бы сущей милашкой. Особенно в исполнении Георгия Милляра. А тут — жуть кошмарная!

Узкая курносая мордочка, искореженная гневом, смотрелась гораздо хуже, чем у старой самки шимпанзе. Все морщинки, столь тщательно скрываемые под многослойным макияжем, так и лезли на глаза. Щеки пошли пятнами, под кожей обозначились лиловые и синие капилляры. От пота растеклись и размазались тени и тушь, которые черными ручейками ползли по мятым щекам. Власта хищно оскалила тонкогубую, но густо намазанную алой помадой пасть, полную фарфоровых, выточенных не у лучшего мастера зубов, который сделал ей слишком длинные клыки, то и дело царапавшие язык. Конечно, клыкам этим было далеко до тех, какими обладают вампиры в американских ужастиках, но страдальцу, валявшемуся на ковре, они казались именно вампирскими. Он не удивился бы, если б эта озверелая старуха вонзила клыки ему в шею и принялась сосать кровь…

То ли Власте Дмитриевне надоело топтать детину шпильками, то ли она просто пятки себе оттоптала, но ведьма на несколько секунд прервала избиение своей жертвы.

— Ты должен был его убить! — прошипела она, задыхаясь. — Я должна была увидеть его труп! Ты понял это, скотина поганая?! Понял или нет? Понял?

Теперь вопросы сопровождались пинками. Остроносые туфли долбили верзилу то по спине, то по ребрам, то по ногам. Вообще-то, даже будучи раненным, он мог бы очень крепко отоварить эту не знавшую удержу каргу, даже дух из нее вышибить с одного удара. Но если он не делал этого, то отнюдь не из уважения к старости. Просто тут, в подвале, кроме Власты Дмитриевны, присутствовали три паренька с квадратными мордами. Молодцы в процесс допроса — или скорее экзекуции! — не вмешивались, только стояли, скрестив руки на груди, с каменными лицами. Но, разумеется, ежели бы подвергавшийся избиению детина попытался бы рыпнуться, то Властины тумаки и пинки показались бы ему ласковыми шлепками. Вот он и постанывал, не сопротивляясь, только пытался повернуться на бок, подтянуть колени к животу, чтоб не пинала поддых, да изредка прикрывал рукой лицо.

Наконец Власта Дмитриевна выдохлась и, тяжело дыша, уселась на драный, пыльный диван, стоявший в двух шагах от ковра, где валялся детина.

— Нет, никому нельзя верить! — взвизгнула фурия и запричитала в полуистерике. — Что, я сама должна заниматься этим делом? Боже, я же совсем больна!

— Да сделали мы его, сделали…— пробормотал разбитыми губами «виновник торжества».

— Я сказала, что, пока не увижу его мертвым, буду считать его живым. Почему ты мне не доставил труп? Почему?! Я хочу знать!

— Он был с охранником, — подал голос лежащий на полу.

— Уже слышала! Мы все уже слышали! Охранник был один. Вредлинский не стрелял вообще. А вас, дармоедов, было пятеро.

— Да кто же знал, что этот жлоб так стреляет?! — Это уже кричал второй «подследственный», пристегнутый наручниками к бетонному столбу, на который опиралось перекрытие подвала. У этого морда тоже была разбита в кровь. — И нюх у него, блин, и реакция, как у Рэмбо. Пахома он на перебежке подловил наповал. Горгоню вообще на звук достал — еле кровь из бедра остановили. А тут еще, е-мое, менты рядом проезжали… Короче, еле успели Пахома с Горгоней в машину сунуть. А Князь ваш, блин, из-за баранки не вылезал, чистюля гребаный!

— Знай свое место, хам!

Это произнес еще один присутствующий, поднявшись из потрескавшегося от старости кожаного кресла, стоявшего в углу подвала, куда не доходил свет тусклой лампочки. Этот высокий, остролицый, чисто выбритый пижон средних лет утверждал, будто доводится правнуком князю Мещерскому, некогда воспитывавшему последнего российского императора и его наследника. Правда, Мещерским он числился только по французскому паспорту, а в российском, польском и израильском у него стояли совсем другие фамилии. Как и на какой Малой Арнаутской он сумел получить все эти ксивы, история умалчивала.

— Конечно, еще не хватало, чтобы благородный Князь выполнял за вас грязную работу! — аристократически процедил гражданин четырех государств, а затем подошел к пристегнутому «штрафнику» и произнес, уже не кривляясь, стальным голосом:

— Но именно я, паскуды, ее за вас и выполнил! Я, Князь, этих козлов бампером забодал. А вы, четверо чурбанов с пушками, ни хрена не сделали. Пахом повел себя как лох — и схлопотал маслинку. Туда ему и дорога. Горгоня проморгал, гаденыш, тоже получил, только жалко, что не в лобешник, а по ходулям! А от вас с Федосом, фуфлыжников поганых, вообще один базар и никакого дела, в натуре…

— А у шоссе-то? — завизжал пристегнутый. — Сам-то, блин, в машине остался, когда мы на перехват побежали!

— Заткнись, рыло! — Князь совсем не по-аристократически ткнул оппонента кулаком под ребра. И добавил чуть ли не с французским прононсом:

— Вы, Власта Дмитриевна, разбаловали эту чернь донельзя. По-моему, они оборзели до крайней степени.

— Не балагурьте, Серж! Не до этого! — резко оборвала его руководительница разборки, однако в ее скандальном уличном голосе появились нотки светской учтивости. — По-моему, вы сами действовали недостаточно энергично.

— Так вы что, мадам, согласны с этой мразью? — возмутился Князь с истинно аристократическими интонациями. — Вы тоже полагаете, что Князь должен был шмалять, мочить и брать на себя 105-2а? С перспективой пожизненного на острове Огняный? Гран мерси, мадемуазель, сейчас я имею 109-ю, это по максимуму пятерка, мон плезир. Народ не уважает мокрушников, мон амур!

— Пуркуа па, мон шер? Если ситуация складывается, что нельзя по-иному, надо стрелять. Мой батюшка, — Власта снова вошла в роль, стареющая мегера-гетера опять превращалась в молодящуюся принцессу, — великий князь Дмитрий Павлович, не чета вам, князюшка, но самолично свел со свету подлеца Гришку Распутина. Так что можно и должно ради святого престола и великой истины!

КОЕ-ЧТО О ВЛАСТЕ МАНУЛОВОЙ

Мещерский поморщился: не хватало еще, чтоб эта выжившая из ума лахудра еще разок пересказала историю своего высокородного происхождения. Великая княгиня, с понтом дела!

Эмигрантка!

Насчет того, что Власта Дмитриевна — законная дочь члена царской семьи, Серж иллюзий не питал. Это всякие лохи-тупари, которых он набрал в команду, могут поверить, что стали «особами, приближенными к императрице». Ну, и сама Власта, находящаяся на грани маразма, уже почти всерьез поверила в собственную брехню.

А Князь — деловой человек, кандидат блатных наук как минимум. Он все об этой стерве знает — от и до. Из очень достоверных источников. Фамилия ее Манулова, папаша у нее был вроде бы русский, если не еврей, а мать — чешка. Карга и впрямь старая — аж 1927 года рождения. Во время войны жила на Украине и при немецкой оккупации вовсю крутила с фрицами. За это ее спровадили лет на пять в Казахстан — как видно, не нашли доказательств, что она в гестапо постукивала и потому не шлепнули. Когда выпустили, она, зараза, кем только не была: и проституткой, и наводчицей, и аферисткой, но ни разу крупно не попалась. Задерживали несколько раз, однако почему-то не посадили. Князь мог с гарантией сказать — стучала, сука! Опять же удивительно, что блатные при этом ее не раскололи и не почикали. Но самое интересное состояло в том, что ей удалось при таком образе жизни сохранить шикарную внешность. И на эту самую внешность клюнул во время Московского фестиваля 1957 года один братский чех. Власта сразу вспомнила, что от хохляцкой чешки происходит, — и усвистала с мужем поближе к западной границе Варшавского Договора. Тридцать дет было — а смотрелась, как картинка, Князь фотку видел свадебную.

Чех этот самый был нужен Власте только для того, чтоб выбраться из Союза. При Хрущеве браки с иностранцами, тем более с социалистическими, криминалом уже не считались. К тому же она еще в Москве, должно быть, прослышала, что у суженого-ряженого есть родня в нейтральной и социал-демократической Австрии, а сам будущий супруг нет-нет да и ездит в Вену по приглашению любимой тетушки. Ну а у тетушки имеется сыночек, то есть двоюродный брат счастливого супруга.

Что было дальше — ясное дело. Власта быстренько охмурила тетушкиного сынка, разругалась с мужем, развелась — и стала австриячкой. Годик пожила, выучилась шпрехать на «хохдойче», а потом развелась и с австрийцем. Из Вены пришлось уехать, и пристроилась она на горнолыжный сезон официанткой в гостиничном ресторане. А как известно, горные лыжи — «спорт миллионеров». Вот тут-то Власта и ухватила свою жар-птицу за хвост. То есть хомутнула очень богатенького Буратино, правда, не из Италии, а из Франции, так что скорее Полишинеля или там Гиньоля.

«Гиньоль», или как его там в натуре звали, незадолго до того овдовел, на баб ему не больно везло, тем более что он уже начинал седьмой десяток, — а Власте еще и 35 не было. В общем, эта международная тварь очутилась в Париже.

Тут она себя вела намного приличнее — от добра добра не ищут. Тем более что прямых наследников у «Гиньоля», окромя нее, не оказалось, а деньжищ у него было немерено. Правда, старикан от своего большого бизнеса сильно устал и здоровьем ослабел. Само собой, Власта быстро скумекала, что он будет не в претензии, если всеми делами станет ворочать она, стерва прожженная. Образования у нее было — с гулькин нос, но ведь не боги горшки обжигают. В два счета, безо всякой Сорбонны, сообразила, как тут можно делать деньги, и пошла крутиться.

Постепенно она завела шашни и с эмигрантами разных «волн». Натуральные беляки по большей части к тому времени уже вымерли, но кое-какие есаулы, корнеты и поручики еще ковыляли помаленьку, а бывшие юнкера и кадеты совсем браво смотрелись. Власта именно к ним тянулась, к «первой волне», потому что среди «второй», то есть всяких там власовцев, полицаев и других прохиндеев, запросто могли попасться землячки, которые ее немецкой подстилкой помнили, а среди «третьей», то есть диссидентов-триссидентов, фарцовщиков, спекулянтов и других узников совести, можно было невзначай встретить граждан, которых Власта крепко кинула во время своих послевоенных афер.

Вначале Власта на тусовках «первой волны» появлялась просто как приложение к своему супругу. А его все бывшие князья и графья страсть как уважали за толстый кошелек. Конечно, добиться от прижимистого француза спонсорской поддержки, взноса в благотворительный фонд и даже краткосрочного кредита под небольшой процент было не так-то просто. Но все очень быстро обратили внимание, что ежели сперва побеседовать с мадам Властой и сделать ей пару комплиментов, то шансы разжиться халявой или одолжить деньжат на приемлемых условиях резко повышаются.

Один из таких просителей, представившийся как князь Валерий Куракин, вице-президент и генеральный директор компании «Принс адорабль», занимавшейся поставками в Европу тропических фруктов, пряностей, ароматических добавок и фармацевтического сырья из заморских департаментов Франции, сказал в качестве комплимента, что у мадам Власты, несомненно, были аристократические предки, а ее лицо ему кого-то неуловимо напоминает. Князь свой кредит получил, а потом невзначай вспомнил, будто мадам Власта похожа на великого князя Дмитрия Павловича, который в 1916 году совместно с князем Юсуповым и депутатом IV Госдумы Пуришкевичем расправился со «святым чертом» Гришкой Распутиным.

Власта о своем родстве с фамилией Романовых вспоминать не торопилась.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30