Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Командовать парадом буду я!

ModernLib.Net / Современная проза / Барщевский Михаил / Командовать парадом буду я! - Чтение (стр. 3)
Автор: Барщевский Михаил
Жанр: Современная проза

 

 


Спустя две недели Вадим узнал от физрука, что включен в сборную Москвы на Всесоюзные соревнования школьников-лыжников.

Пришлось срочно заболеть. Отец согласился помочь организовать оправдательный медицинский документ и именно тогда в первый раз сказал Вадиму:

– Запомни, любая «липа» должна быть тверже дуба!

Но эта история ничему Вадима не научила, – он по-прежнему любил всегда выигрывать…


Вадим решил, что пора идти в атаку. За стеной на фоне голосов слышалось хлопанье дверок шкафов и ящиков тумбочек.

Вадим подошел к соседской двери и постучал.

– Да! Входите, открыто!

Вадим вошел. За дверью стояла глазастая. «Опять перст судьбы, – пронеслось в голове. – Ведь вероятность того, что именно она меня встретит, – один к трем».

– У вас соли случайно нет? – Вадим улыбнулся.

– И спичек тоже! – Глазастая сказала это не резко, а с кокетливой улыбкой.

– Намек понял. Не смею больше беспокоить, – собрался ретироваться Вадим.

– Да, с глупостями – не надо. – Девушка продолжала улыбаться. – Меня, между прочим, зовут Лена. А это, – она указала поочередно на подруг, – Оля и Аня.

– Очень приятно! А я – Вадим. Минуточку!

Вадим в один прыжок подскочил к своей комнате, открыл дверь и со звериным выражением лица прорычал:

– Быстро сюда!

Дима сразу сообразил, в чем дело, и чуть ли не за шиворот поволок за собой замешкавшегося и ничего не понимавшего Сашу. Одернув свитера и пятерней проведя по волосам, они ввалились в девичью светелку.

– Не могу оставаться в долгу, – бодро заявил Вадим. – Мои друзья – Дима и Саша. А это Лена, Оля и Аня.

Английская традиция разговаривать только с теми, кому вы представлены, была, в общем и целом, соблюдена.

Вечером, после ужина, договорились вместе пойти погулять. И получилось, что, дыша свежим морозным воздухом «Подмосковной Швейцарии» (настоящую-то в те времена никто и не видел!), молодежь разбилась на пары. Вадим – с Леной, Саша – с Олей и Дима – с Аней. Так, друг за другом парами, и ходили по домоотдыховскому «променаду», болтая о том о сем.

Вадим с Леной, вначале лидировавшие, по инициативе Вадима попробовали переместиться в конец колонны. Но этой позиции никто уступать не хотел. Начали смеяться, толкаться, бегать по кругу, отпихивая друг друга.

Лена поскользнулась и, падая спиной в сугроб, схватилась за Вадима, пытаясь удержать равновесие. Вадим тоже заскользил на утоптанном снегу дорожки и свалился на Лену. Именно в этот момент фонари, освещавшие прогулочную тропу, погасли. (Назавтра Вадим выяснил, что свет всегда выключали в 22.00.)

Посчитав, что это опять перст судьбы и что попытка не пытка, Вадим, прижимаясь к Лене, попытался ее поцеловать.

Она увернулась, сказав что-то вроде традиционного «Не надо» или «Не так быстро». Вадим не слышал слов. Ее теплое дыхание, ее тело, ощущаемое им даже сквозь зимние одежки, вскружили голову. Вадим прошептал:

– Но это же судьба, – и совершил вторую попытку поймать губы Лены. Эта попытка удалась.

Оля посмотрела на подругу (а светившая луна позволяла различать даже при выключенных фонарях, кто чем занят) и, схватив Сашу за отвороты куртки, тоже оказалась в сугробе. Аня же, напротив, резко увеличила дистанцию между собой и Димой. Его протянутые руки поймали воздух.

Через час, когда все оказались в своих комнатах, поскольку по радио грозный голос объявил отбой под угрозой досрочной выписки из дома отдыха, обозленный Дима швырнул на кровать Вадима единственный взятый из Москвы блок «БТ».

Девочки из-за стены услышали радостное ржание мальчишек (они не знали, что смеялись Вадим с Сашей, Дима дулся и молчал) и подумали, что те смеются над ними, обсуждая легкую победу. Сразу было решено, что с утра им устроят холодный душ. И что продолжения не последует. По крайней мере завтра.

А в это время Дима настаивал:

– Все, хватит дурью маяться! Завтра садимся играть. Надо деньги за путевки отбить. Устроили романтические вечера под луной!

– Тебе еще надо и на сигареты заработать, – заржал Вадим.

– А может, бросишь курить? – подхватил Саша.

– А не пойти ли вам… – потеряв чувство юмора, огрызнулся Дима и повернулся к стене, показывая, что собирается спать. – Разговор окончен.

После завтрака девочки отправились кататься на лыжах, а ребята, отловив лоха, сыночка богатенького внешторговского чиновника, сели играть в преферанс.

К обеду девочки вернулись разрумянившиеся, довольные и обескураженные тем, что мальчики не составили им компанию. Сами же мальчики, накурившиеся до одури и заработавшие на троих около ста рублей, хоть и довольные результатом, смотрели на лыжников с нескрываемой злобной завистью.

После обеда богатенький дурачок решил отыграться и, пока лыжники отсыпались перед вечерними танцами, увеличил бюджет ребят еще на семьдесят рублей. Однако этого ему показалось мало, и через полчаса лох привел своего друга, хваставшегося как-то, что в преферанс не проигрывает.

Девочки пошли на танцы. Тему отсутствия соседей не обсуждали, делая друг перед другом вид, что это их не волнует. Но настроения не было никакого. И музыка слишком громкая, и пол – неровный и шершавый, и вообще – все кругом козлы!

А ребята, озверевшие от досады на самих себя за упущенный для завоевания девичьих сердец день, подняли ставки в игре вдвое и на глазах пятерых друзей утреннего лоха и его приятеля, заменившего жертву на вечерней плахе, дочищали бумажник несчастного.

Достаточно было взглянуть на роспись вистов, чтобы понять: тут попахивало суммой, переваливающей за двести рублей.

Как ни старались зрители выследить, где и в чем троица жульничает, ничего не получилось. И это не странно. Игра шла без «ломки», без подтасовок. Просто все трое действительно очень хорошо умели играть, и вдобавок задача перед каждым стояла не выиграть как можно больше самому, а посадить как можно глубже четвертого.

К десяти вечера «избиение младенцев» закончилось. Двести двадцать семь рублей добавились к утренним девяноста пяти и семидесяти.


Вернувшись в номер, друзья разделили деньги и, подсчитав суммарную выручку, пришли к выводу: «Мы стахановцы преферансного фронта». Норма выработки оказалась превышенной вдвое, план по отработке стоимости путевок и сигарет, рассчитанный на два дня, выполнен за один, да еще с превышением.

Вадим предложил пойти к девчонкам и позвать на прогулку перед сном.

– Разбогател и целоваться захотелось, – съязвил довольный добычей Дима.

– Димуля, не завидуй! Тебе тоже когда-нибудь повезет. Найдешь какую-нибудь подслеповатую – и она твоя! – беззлобно парировал Вадим.

– Добрый ты, Вадик! – заступился за друга Саша.

– А ты вообще молчи, игруля! Выпустил сегодня придурка на мизере с тремя взятками, а могли влить как минимум шесть!

– Это он прав, Сань, – вступил Дима, – лажанулся ты при определении сноса по полной программе!

– Так откуда я знал, что он полный идиот?! Такой снос вообще предугадать невозможно.

Найдя общего врага для осмеяния, друзья отправились к соседкам.

Девочки уже собирались ложиться спать, но громкие голоса за дверью и настойчивый стук в дверь вернули им любовь к жизни и веру в справедливость мироздания. Договоренность проучить самоуверенных мальчишек тут же забылась.

Гулять пошли парами. Сразу в разные стороны. Выбирали уголки потемнее. Возникли проблемы. Это был второй вечер студенческих каникул, и свободных темных мест на огромной территории дома отдыха почти не осталось.


Прошло еще два дня. На лыжах ходили вместе, на танцы вместе, до трех ночи просиживали в холле корпуса. Однако дальше поцелуев дело не шло. Оставалось восемь дней, и мальчишки не отчаивались.

Тему поднимали все трое. Ответы же девочек, как установили на мужском совете после очередных ночных посиделок, не совпадали. Это свидетельствовало об отсутствии бабского сговора.

Лена сказала:

– Я не готова. Подожди.

Оля призналась, что у нее раньше такого опыта не было и поэтому она боится. Аня заявила – только в Москве, только у нее дома, и не раньше, чем через месяц после возвращения.

Дима пришел в бешенство. Саша посчитал доводы Оли убедительными, да и брать на себя ответственность в подобной ситуации был не готов.

Вадим закусил удила и пообещал друзьям:

– Победа будет за нами!

То есть за ним. И не позднее, чем завтра. Однако «завтра» пришлось отложить. И по неожиданной причине.

Перед танцами мальчишки сидели в девчачьей комнате и болтали. Когда подошло время идти, девочки попросили мальчиков отвернуться и не подсматривать – надо навести легкий марафет.

Мальчики отвернулись. Наступила тишина. Вдруг за спиной Вадима раздалось шипение. Звук был столь неожиданным и громким в тишине, что Вадим невольно обернулся. Перед ним стояла девушка с седой прядью.

Вадим крикнул:

– Так это ты?

Все уставились на него. Вадим хватал ртом воздух, молча тыкал пальцем в сторону Лены, глядя на друзей и призывая их в свидетели. Никто не понимал, что происходит.

– Это серебрянка, алюминиевая пудра, – попыталась успокоить его Лена.

– А звук – от баллончика с лаком для волос, – подсказала Ольга.

Но Вадим вскочил и пулей вылетел из комнаты. При этом споткнулся о ножку кресла, и получилось, что дверь в коридор он открыл лбом. Потирая ушибленное место и не оборачиваясь, отмахиваясь от Лены, как от нечистой силы, выбежал на улицу.

– Что это с ним? – спросила Лена, обращаясь к Саше.

– Не понимаю, – отозвался самый серьезный из троих друзей и отправился догонять Вадима.

– А если это любовь?! – произнес Дима и рассмеялся, но, поймав Анин взгляд, осекся.


Через час Вадим с Леной сидели в холле и разговаривали почти шепотом.

Вадим рассказал Лене историю их первого и второго «знакомства». Лена не верила, считая, что ее разыгрывают. Единственное, что сбило Лену, так это обещание Вадима в день возвращения в Москву с вокзала отвезти ее к себе и дать прочесть написанный им рассказ о двух встречах. И еще Лена заметила, что Вадима как будто подменили. Ни наглости, ни самоуверенности. Теперь он не по-хозяйски брал ее руку в свою, а робко прикасался к пальцам, словно боясь что-то испортить, и смотрел на нее с тихим обожанием, а не как жеребец, вырвавшийся из стойла. Это говорило Лене гораздо больше, чем слова. Вадим начинал ей нравиться всерьез.

Пары сложились. Дима не отходил от Ани, но добиться близких отношений не смог. Правда, он по этому поводу не переживал. Да, так да. А нет – так в Москве было с кем.

Саша с Олей сошлись на пятый день.

Саша сказал Диме и Вадиму, что с шести до восьми вечера они со своими девчонками должны уйти куда угодно, ему понадобится комната для важного дела.

Дима начал было хохмить, но, получив по мозгам от Вадима, заткнулся. Оля с подругами планами на вечер не поделилась. И стеснялась, и сама еще не была уверена, что решится. Однако решилась.

Внезапно проявившиеся робость, тактичность и заботливость, доходящая до слащавости, к концу пребывания в доме отдыха начали раздражать Лену. Не признаваясь самой себе, она ждала от Вадима большей настойчивости. Ну не самой же предлагать ему быть смелее! Решила дождаться приезда в Москву и убедиться в подозрении, что рассказ – выдумка и что с этим романтиком каши не сваришь.


Когда Лена, приехав к Вадиму – заспанная после раннего подъема в доме отдыха и не проснувшаяся в промерзшей электричке и переполненном душном метро, – прочитала рассказ, сон как рукой сняло. Странное ощущение. Лена привыкла, что ее любят родители, не удивляло и внимание мальчиков – понимала, что красива, и привыкла к их влюбленности. А сейчас… О ней написали. Она – героиня. Если и не богиня, то, как минимум, дама сердца из рыцарского романа. А рядом – сочинитель. Смотрит на нее, как кролик на удава, и ждет приговора. В глазах страх, дышит прерывисто. И носом шмыгает. Детский сад.

Лена непроизвольно потянулась к Вадиму, прижалась к нему, прошептала:

– Ты такой хороший! – и начала целовать.

Вадим не то чтобы ответил на ее поцелуи. Скорее, не стал сопротивляться.

Лена собралась домой. Попросила дать рассказ – для мамы. Вадим не возражал, но с условием возврата. Вызвался проводить, ведь Лена с лыжами. Она согласилась, но только до метро. Хотелось побыть одной и подумать. Назавтра рано утром родители уезжали к друзьям в Польшу, времени поговорить с мамой оставалась немного.

Мама была погружена в сборы. Ну, очередной роман у дочки. Не первый и не последний. Конечно, история с рассказом забавна. Но ни о каких серьезных отношениях на перспективу с мальчиком-студентом речи, с точки зрения мамы, быть не могло. И вообще, сейчас не до того! Надо собираться в Польшу! Должна же понимать, взрослая!

– Ах, взрослая? – вскинулась Лена. – Ах, не до того? – обиделась гордая красавица. – Ну хорошо!

Она сказала, что пойдет гулять, вышла на улицу и из автомата позвонила Вадиму:

– Привет!

– Ой, привет! Впервые слышу твой голос по телефону!

– Ладно, оставим это. Хочешь завтра приехать ко мне на ночь?

Вадим обомлел. Неужели не ослышался?

– А сейчас можно?

– Сегодня родители еще дома. А завтра утром уезжают. Оставляют меня одну. Я ведь уже взрослая! – с интонацией, непонятной для Вадима, сказала Лена.

– Понимаю. Приеду.


Прошел месяц. Лена с Вадимом встречались ежедневно. Жизненный график Вадима превратился во все больше скручиваемую пружину. Не было ни дня, когда бы он успевал сделать намеченное. Три работы, институт, Лена… Родители стали волноваться, что ближайшую сессию Вадим завалит. Но чем помочь? Только одним – когда Вадим деликатно намекал родителям, что те давно не ходили в кино или театр (обычно напоминания случались через день и, разумеется, каждую субботу и воскресенье), те безропотно отправлялись либо к друзьям, либо погулять, либо действительно в кино или театр. Иногда по третьему разу на один фильм.

Михаил Леонидович шутил, что теперь он понимает, как можно возненавидеть искусство… И почему Ленин придавал именно кино такое значение – в больших количествах оно быстро оглупляет человека… Илона предположила, что именно поэтому. Муж ехидно заметил, что обязательно поделится ее точкой зрения со своей мамой.

– Тебе мало проблем? – всерьез спросила Илона. – И, кстати, хватит все время стравливать мам на политической платформе. Это в конце концов не гуманно по отношению к ним обеим.

– Ну, твоя-то мама кинотеатры своим вниманием не балует, – примирительно попытался закруглить опасную тему Михаил Леонидович.

– А что ей там смотреть? «Кавказскую пленницу?»

– Так ведь Эфрос или Товстоногов кино не снимают. – Он специально упомянул имена кумиров своей жены. Да и сам, добавляя Любимова, считал их лицом советского театра. По которому власть почему-то так любила периодически отвешивать увесистые пощечины.

Следующие полчаса Осиповы-старшие обсуждали состояние современного искусства в родном отечестве. Пришли к выводу, что столицей свободного творчества в нем все явственней становится Тбилиси…

Как-то Лена вскользь сообщила, что мальчик, хоть раз не проводивший ее до дому, перестает для нее существовать. Вадим намек понял, и, хотя ненавидел этот ритуал, терпеливо выполнял его. К тому же в подъезде ждал прощальный поцелуй. Но как тяжко потом час тащиться домой, вспоминая, что осталось несделанным из запланированного на день, и прикидывая, когда можно будет лечь спать.

Однажды после прекрасных полутора часов, проведенных у Вадима дома, пока родители в который раз понижали свой культурный уровень в ближайшем кинотеатре, он доехал с Леной на метро до ее станции. А на остановке автобуса, на котором до дома Лены оставалось ехать минут двадцать, сказал, что должен возвращаться. Взбешенная Лена вскочила в автобус, не повернувшись и не помахав Вадиму рукой.

Вадим давно придумал, как разыграть Лену. Но реализация проекта была намечена именно на сегодня. Спустившись в подземный переход, он же вход на станцию метро, Вадим подбежал к цветочному ларьку, попросил очередь пропустить его вперед. «Любимая девушка уходит с другим!» – аргумент безусловный. Купил три белые гвоздики, выскочил на улицу, сел в такси и с помощью того же аргумента уговорил водителя ехать не по правилам, а так, чтобы догнать автобус, в котором разъяренная Лена клялась, что никогда-никогда не станет встречаться с Вадимом.

На очередной остановке, в момент, когда Лена пришла к выводу, что «все мужики – сволочи, им бы только свое получить!», перед ней появился улыбающийся во все лицо Вадим с тремя ее любимыми белыми гвоздиками. «А может, и не все!» – засомневалась Лена.


У Лены по-прежнему было много ухажеров. Она занималась на вечернем, справку с места работы достали липовую, так что времени оставалось вдосталь. Мама учила, что будущего спутника выбирать надо не спеша, разобравшись и в его человеческих качествах, и в перспективности. Слово это Лене не нравилось, но спорить, находясь от родителей в полной зависимости, она не решалась. К тому же Лена видела, как устроила свою жизнь мама. Крутила папой, работала без напряжения под началом приятельницы и не пропускала ни одной мало-мальски занятной лекции в Политехническом музее (начиная с посвященных жизни на Марсе и кончая «Лекарственными травами в быту»). И Лена понимала: мамины советы не лишены смысла.

Мама признала перспективными двоих: Витю – студента МГИМО, папа которого был Первым секретарем советского посольства в Швеции, и Костю – студента Военного института иностранных языков. В их будущем слово «заграница» читалось отчетливо. Вадим на их фоне, с точки зрения мамы, резко проигрывал. Ни институт, ни положение родителей никак не делали его перспективным.

Лена же отдавала предпочтение Вадиму. Первое, с ним Лена уже была близка, а заниматься любовью ей нравилось. Это оказалось приятно и само по себе, но главное, давало ощущение взрослости. А будучи тайной от родителей, эта часть жизни представляла для Лены особую ценность. Кроме того, с Вадимом было страшно интересно.

Витя и Костя рассказывали о вроде бы более увлекательных вещах – о практике в МИДе или о секретах разведки. Истории же Вадима о судебных спорах по поводу недопоставки бутылок для расфасовки масла или крафт-мешков для гречки не претендовали на завлекательность. Но как он их рассказывал! С огнем в глазах, страстно, самозабвенно привирая и – красиво.

Важно и то, что папе-то Вадим, со слов Лены, нравился больше, чем конкуренты. Папа был трудоголиком и людей, умеющих вкалывать, уважал. Мамин же тезис о перспективности он опровергал лаконичной фразой:

– У курицы тоже есть перспектива в воздух подняться, но ведь не летает!

Может, мама и недолюбливала Вадима именно потому, что мужу он был симпатичнее других.


Отец Лены – Владимир Ильич Баков, как и большинство арбатских детей, окончил 12-ю французскую спецшколу, в которой потом училась и сама Лена. Правда, до войны школа была не французской, а немецкой, что сильно повлияло на судьбу Владимира Ильича. Поскольку к 22 июня 1941 года ему уже исполнилось 18 лет, то, разумеется, в июле, сразу после выпускных экзаменов, его призвали в армию и направили на курсы военных переводчиков.

Войну Владимир Ильич прошел без единого ранения, без единой царапины, и это при том, что с октября 41-го и до самого Дня Победы провоевал во фронтовой разведке. И «языков» брал, и за линию фронта не раз ходил, и в окружении посидел, когда ежей ели, чтобы с голоду не подохнуть. Все было, только вот по штабам не отсиживался. И ни одного ранения!

Раз в год, на 9 Мая, Владимир Ильич надевал свой «иконостас», а на нем, между прочим, помимо памятных и юбилейных наград, красовались семь боевых орденов, медаль «За отвагу» и еще четыре за взятие такого-то города или за оборону такого-то.

И также ежегодно ветеран к концу этого дня выпивал столько, что Наташа, Ленина мама, до кровати его буквально дотаскивала на себе. Но скандалами это никогда не сопровождалось. Володя просто то приходил в прекрасное расположение духа, веселился, хохотал, то вдруг начинал плакать, вспоминая тот реальный ужас войны, через который ему пришлось пройти.

Как и подавляющее большинство действительно воевавших, он не любил вслух вспоминать о пережитом. И в школы, когда его приглашали на встречи с пионерами, не ходил. Живописать пафосную героику тех лет, когда ты терял друзей, когда на твоих глазах убивали, калечили, было противно и невозможно. А рассказывать всю правду о войне с ее подлостью, трусостью, мерзостью и несправедливостью детям, по мнению Владимира Ильича, было ни к чему. Этого и взрослая-то психика, спустя даже три десятка лет, спокойно выдержать не могла, а уж детская и подавно!

В партию Владимир Ильич вступил еще на фронте, так что по окончании войны судьба его была предопределена. По партийной путевке – в любой институт. Он выбрал литературный. В райкоме не возражали: иностранный язык знает, для своего «Боевого листка» много писал.

За романы, повести Володя не брался. Не мог он долго при его живом, подвижном характере выписывать многоступенчатые сюжетные ходы, психологические портреты основных и второстепенных персонажей, выстраивать производственные и межличностные конфликты. Тем более что разрешать их по законам соцреализма требовалось в строгом соответствии с «Моральным Кодексом строителя коммунизма». Словом, подался он в журналистику, а литературный свой талант, если таковой и имелся, распылял на юморески, скетчи и фельетоны.

Мужик он был добрый, потому и фельетоны у него получались хоть и смешные, ироничные, но без крепкой «партийной позиции». Так что особой карьеры на этой привилегированной ниве советской журналистики он не сделал. Хотя в самой журналистской среде его любили, – и за добрый нрав, и за полное отсутствие интриганства и стукаческих проявлений.

Служил он не в каком-нибудь «Гудке», а в газете «Правда», что давало весьма высокий статус и возможность безпрепятственного выезда в страны соцлагеря. И пописывал для других газет и журналов, что давало приличный уровень дохода.

С утра до вечера он сидел и стучал на пишущей машинке, иногда отвлекая себя мыслями о том, сколько же стоит в копейках один удар по клавише старого, еще военных времен, «Ундервуда»? Полученная по талону для избранных членов Союза журналистов «Оптима» стояла нерасчехленной. В сентиментальности настоящий мужчина отказать себе никогда не может.

К Ленкиным ухажерам Владимир Ильич относился почти безразлично, поскольку искренне полагал, что в конечном итоге на выбор дочери он все равно повлиять не может, а чему быть – того не миновать.


Как-то Вадим около семи вечера позвонил Лене, узнать, когда она сегодня освобождается в институте. Накануне Вадим сказал, что не встретит ее – у него вечером две пары.

Но со второй их неожиданно отпустили. Вот он и интересуется.

Мама, знавшая, что после занятий дочку сегодня встречает ее любимчик Витя, начала мычать в трубку что-то невразумительное. Мол, у Лены зачет, когда освободится, неизвестно. При этом мама помнила точно: Лена просила ее не встречать.

Интуиция, внутренний тестер на вранье, сработал моментально. Что происходит, Вадим не понимал, но знал – что-то происходит.

Вадим схватил такси и понесся в городской штаб Добровольной народной дружины по охране безопасности дорожного движения. В свободное время он иногда дежурил там «по ночной Москве», поскольку дополнительные три дня к отпуску лишними не считал.

Влетел в комнату начальника штаба, забавного мужика по фамилии Пупок, бывшего военного, начитавшегося книг во время дежурств в каких-то секретных шахтах где-то на Урале и потому крайне любившего пофилософствовать. С Вадимом делать это было легче, чем с другими, поскольку тот мальчик начитанный, да и язык подвешен не в пример другим дружинникам.

– Григорий Иванович, – с порога завопил Вадим, – бабу уводят!

– Что?!

– Бабу мою уводят. Другой!

– Понял! Зорькин! Ковалев! – Команда была обращена к двум подначальным амбалам, каждый ростом под два метра и весом за центнер.

Поняв мысль Пупка, Вадим простонал:

– Морду бить не надо! Я бы и сам… – Взглянув на подошедших Зорькина и Ковалева, Вадим осекся. – Это я бы и сам сообразил. Тут что-то придумать надо. – Вадим лукавил, он придумал, пока ехал на такси в штаб. Даже раньше, иначе в штаб и не поехал бы.

– Всем курить! Останутся Осипов и Иванов! – скомандовал Пупок.

Иванова Пупок оставил не случайно – парень был известен изобретательностью.

Через двадцать минут план Вадима, теперь считавшийся планом Пупка, с серьезными дополнениями Иванова, тоже бывшего военного, был утвержден. Пупок позвонил в ГАИ дежурному по городу и в срочном порядке выпросил четыре «канарейки». Радиофицированным «Волгам» Первого автокомбината, выделенным на сегодняшний вечер для работы с городским штабом БД и уже успевшим выехать с дружинниками на улицы вечерней Москвы, было приказано немедленно вернуться в штаб.

Водители Первого автокомбината обожали работать в штабе БД. Во-первых, устав за день возить скучных молчаливых сановников ЦК КПСС, они с удовольствием общались с нормальными молодыми парнями. Во-вторых, три дня к отпуску им тоже не мешали.

Институт иностранных языков имени Мориса Тореза находился в здании, занимавшем пространство между двумя узенькими переулками и выходившем фасадом на Метростроевскую улицу. К концу занятий перед ним скапливалось много молодых людей и родителей, встречавших, соответственно, кто своих девушек, а кто – дочерей.

По одной «канарейке» и по одной «Волге» расположилось в боковых переулках. Другие «канарейки» и «Волги» припарковались на противоположной от института стороне Метростроевской.

Вадим через открытое окно в бинокль высматривал Лену среди студентов, выходивших из здания института. «А может, действительно у нее зачет и она давно уехала домой? – Эта мысль начала сверлить его мозг, когда с момента выхода первой группки студентов прошло две минуты. – Что я ребятам скажу? Что Пупку объясню?»

Но вот в толпе мелькнула знакомая куртка. Особенная, не похожая на те, что носили московские девушки, импортная. Из Польши! Лена очень гордилась «индивидуальностью в одежде».

Вадим заорал:

– Вон она!

Иванов поднес ко рту микрофон радиосвязи и с серьезным видом произнес:

– Я – первый! План – А. На счет «три» начинаем. Один. Два. Три!

Машины практически одновременно включили сирены. А «канарейки» и проблесковые маячки на крышах.

Прохожие, студенты, выходившие из иняза, встречавшие их – все замерли. Все обернулись посмотреть, что случилось. Но звук шел с разных сторон, мигало тоже с разных сторон.

Ничего не понимающая толпа тупо вращала головами. А если учесть, что происходило это в середине 70-х, когда аббревиатура «КГБ» действовала магическим образом, а сталинские времена для многих участников сцены были не книжной историей, а недавней реальностью собственной жизни, легко будет представить ощущения людей, оказавшихся в середине кольца захвата.

Иванов произнес в микрофон:

– Я – первый! Режим тишины на счет «два». Один! Два!

Машины отключили сирены, но мигалки продолжали озарять плохо освещенную Метростроевскую и вовсе лишенные света переулки сине-красными вспышками. Ковалев, обладавший низким басом, взял в руки микрофон ГТУ – громкоговорящего устройства.

– Гражданка Бакова Елена! Пройдите к впередистоящей машине! Гражданка Бакова! К впередистоящей машине!

Лена, затравленно озираясь, на подгибающихся ногах направилась к Метростроевской. Ей предстояло пересечь маленький скверик, отделявший здание от тротуара. В это время по рации прошла команда Иванова:

– План – А, вторая стадия. Вперед!

«Канарейки» дружно тронулись с места, перекрыв оба переулка и движение по Метростроевской. «Волги» подтянулись за ними, переехав на противоположную сторону улицы и оказавшись, таким образом, аккурат напротив выхода из института. Командная машина, в которой находились Иванов, Ковалев, водитель и Вадим, остановилась у конца дорожки, по которой шла испуганная Лена. Из второй машины выскочил Зорькин, из командной – Ковалев. Они направились в сторону Лены.

Парень с дохлым букетиком цветов дернулся было в их сторону, но мгновенно одумался и спрятался за ствол дерева. Вадим, хотя и смотрел неотрывно на Лену, засек это движение и про себя подумал: «Ну, конечно, зачем студенту престижного вуза проблемы?» И Лена заметила движение Виктора: «Тоже мне… Размазня!»

В этот момент Зорькин с Ковалевым не просто взяли Лену под руки, а подхватили и почти понесли к машине. Вадим изнутри распахнул дверь, и Лена оказалась рядом с ним. Амбалы сели в стоявшую позади машину. Дверцы захлопнулись одновременно.

Иванов по рации выдал очередной приказ:

– Я – первый! План – А. Третья стадия! Вперед!

Машины врубили сирены.

Кавалькада взлетела на мост и понеслась по Комсомольскому проспекту. По команде Иванова около метро «Фрунзенская» сирены и иллюминацию на машинах выключили.

Еще через пару минут Лена пришла в себя, поняла наконец, что рядом с ней сидит Вадим, но не обрадовалась, а зло посмотрела на него и отодвинулась, вжавшись в дверцу.

Через три дня Пупок позвонил Вадиму, чего раньше не случалось, и сказал, что его «отымели» в Управлении КГБ по Москве и что, если Вадим теперь на Лене не женится, пусть в штабе не показывается.

– Ребята говорят, девка у тебя – классная! – чуть ласковее закончил Пупок и положил трубку.

Он не знал, что накануне Вадим предложил Лене выйти за него замуж.


Родители Вадима восприняли информацию сына о его матримониальных планах спокойно. Он-то полагал, что начнутся причитания: «Зачем?», «Тебе еще рано!».

Мама сказала, что Лена – девочка чистая, явно интеллигентная, и хоть еще не готова быть женой, но не это главное. Главное – любовь!


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34, 35, 36, 37, 38, 39, 40, 41, 42, 43, 44, 45