Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Командовать парадом буду я!

ModernLib.Net / Современная проза / Барщевский Михаил / Командовать парадом буду я! - Чтение (стр. 9)
Автор: Барщевский Михаил
Жанр: Современная проза

 

 


Вадим приходил домой злющий-презлющий. Еще ни разу с ним такого не случалось – он ничего не мог придумать. Включай голову, не включай голову – все едино.

К экспертизам не придерешься. Расчеты сумм, уведенных Сергеем из кассы, выполнены безупречно. Что было говорить в суде по поводу этих проклятых 23 «косых», оставалось совершенно неясным. С деньгами, потраченными на талоны, ситуация проще. Помимо явки с повинной, здесь можно no-Рассуждать о том, что «черт попутал», нашло затмение, человек – слаб, и отпущение однократных грехов испокон веку было свойственно любой власти, и светской, и церковной. Достаточно вспомнить, что еще в «Русской правде», в «Законах Хаммурапи», в «Законах Двенадцати таблиц» и так далее и тому подобное…

Но все это работало, когда больше за человеком ничего не было. А тут 23 тысячи примитивного, традиционного, будто по «учебнику молодого расхитителя социалистической собственности», тупого воровства.

Каждый вечер Вадим ложился спать с надеждой, что во сне, как это многократно бывало, в отдыхающем мозгу родится что-то само… И каждое утро просыпался разочарованным. «Нет, не Менделеев», – не в первый раз признавался Вадим, чистя зубы.

Лена уже жалела, что втянула Вадима в дело Мирского. Деньги деньгами, но без них можно и обойтись, а Вадим мучился, переживал, огрызался, когда она его спрашивала: «Как дела?» – и, что ее настораживало больше всего, почти потерял к ней мужской интерес. Это не компенсируешь никакими деньгами.

Составив полное досье по делу, Вадим поехал к отцу. Все-таки тот много лет проработал юрисконсультом в торговле. Вдруг что-то предложит.

Просидели вместе два вечера. Вадим вернулся мрачнее прежнего. Ничего! Михаил Леонидович признал свое полное фиаско и предрек сыну аналогичное.


Нина Петровна Косыгина не понимала, что адвокат так долго изучает в деле Мирского. Обычно его коллеги не столько читали дела, сколько брали у нее разрешения на свидания с подзащитными в следственном изоляторе и общались, общались, общались… Все прекрасно понимали, что на самом деле основная задача адвоката сводилась к передаче записочек от родственников и обратно и снабжению заключенных домашней снедью. Если «сиделец» вел себя прилично, администрация СИЗО смотрела на такие нарушения сквозь пальцы. А Осипов за три недели брал разрешение на свидание только два раза.

Когда сегодня утром адвокат опять пришел за несколькими томами дела для чтения, она даже съязвила:

– Что ж вы так, товарищ адвокат, своего подзащитного вниманием не балуете? Совсем его не навещаете.

А Осипов резко ответил:

– Я – адвокат, а не письмоносец и не официант!

Еще было бы понятно, скажи он такое жене, матери подзащитного, но ставить на место ее, судью, было, по меньшей мере, глупо. «Просто, наверное, ездить в тюрьму и сидеть там часами в очереди ему лень, а отрабатывать гонорар, ведь не по 49-й работает, надо. Вот он для родственников и старается, изображает прилежность и рвение», – заключила про себя Косыгина.

Вечером, придя домой, она спросила мужа:

– Лева, а ты такого Осипова из пятой консультации не знаешь?

– Нет, а что?

– Да он у меня по делу Мирского, директора универсама. Странный какой-то. В тюрьму не ездит, читает том за томом, и, что особенно удивительно, дольше всего те тома, что с документами «первички». А там-то чего копать? Не пойму, что это он надумал?

– Не бери в голову! Если молодой и зеленый, то для него «первичка» – китайская грамота. Он же на юрфаке ни накладных, ни балансов в глаза не видел. Так, расширяет кругозор. Но я выясню в Президиуме.

Через пару дней муж-адвокат отчитался перед женой-судьей о результатах проделанной работы.

– Наглый, грамотный, чрезвычайно самоуверенный, однако с мозгами. Стариков не уважает, но перед «Золотой пятеркой» заискивает. Говорят, с фантазией, иногда придумывает и впрямь интересные трюки. Невероятно амбициозен. Подобных дел – даже близко не было. Никогда «хозяйственников» не вел. Беден, очень хочет заработать. Не самые лучшие характеристики для молодого человека. Но, по-моему, сюрпризов особых тебе ждать не следует. Отмолчится в процессе, а в прениях будет бить на жалость. Думаю, сверхзадача – понравиться родственникам.

– Похоже, – несколько успокоилась Нина Петровна. – Не люблю я таких, тупых и жадных, – сформулировала судья приговор Осипову.

До начала процесса оставалось два дня. Вадим пятый раз подряд приезжал к Мирскому, и они сидели с утра и до вечера в комнате, предназначенной для общения адвокатов с заключенными. Обедать Сергей не ходил, сокамерники оставляли ему еду до вечера. Вадим делился с Мирским бутербродами, которые, чувствовавшая себя виноватой, Лена готовила безропотно каждое утро. Раньше с ней такого не случалось.

Первая встреча Вадима с Мирским состоялась почти полтора месяца назад, как только Вадим принял дело. Тогда Вадим построил разговор по схеме: я ваш адвокат, меня пригласила Мила, ничего обещать не могу, кроме того, что сделаю все, что в моих силах. Условие одно – слушаться меня беспрекословно.

Сергей задал только один вопрос

– Меня расстреляют?

Вадим очень уверенно произнес в ответ:

– Нет. Исключено. Хотя бы потому, что моих подзащитных никогда еще не приговаривали к смертной казни. И портить статистику я не намерен! Да вас и не за что.

Вадим не сказал Сергею, что у него еще не было «расстрельных» дел. Осипов знал правило – подзащитный должен верить в успех не меньше, чем пациент, который ложится на стол хирурга.

Во все последующие встречи разговоры велись только по существу обвинения. Конечно, Сергей спрашивал, как жена, как маленький Сережа. Вадим отвечал немногословно, поскольку Мила ему ничего особенного не рассказывала, записки писала Сергею короткие, да и вообще не очень-то беспокоила Вадима звонками и визитами. Пусть работает, чего мешать!

У Вадима стал складываться образ Сергея. Не шибко умный, но и не дурак. Мужик-красавец, очень похож на Алена Делона, с прекрасной фигурой. Высокий, стройный. Очень красивые пальцы. Такой обязательно должен нравиться женщинам. Говорит складно. Даже ему, своему адвокату, не сказал ничего лишнего. Жестко придерживался версии, которую в первый день изложил следователю, явившись в ОБХСС «сдаваться».

Сбить его, запутать Вадиму не удалось. «Парень себе на уме, но слушаться будет», – подумал Вадим. И изложил идею по поводу тактики защиты.

Сергей помолчал с минуту, внимательно глядя на Вадима, и спросил:

– А ты завтра приедешь?

Переход на «ты» с адвокатом мог означать либо панибратство – это ж наемный работник, либо проявление доверия к близкому человеку, другу. Вадим понял, что здесь второе. Он не показал, что заметил перемену, но и сам перешел на предложенный стиль общения.

– Честно говоря, не хотел бы. Я в последний день перед началом процесса всегда уезжаю куда-нибудь – либо в лес, либо на Воробьевы горы. Ты не возражаешь? Мне надо походить, подумать, дать устояться мыслям. Адвокатская профессия – творческая. У каждого своя манера.

– Хочешь сказать: «Перед смертью не надышишься»? – печально улыбнулся Сергей.

– Мы с тобой на эту тему уже говорили, – постарался как можно строже сказать Вадим. – И давай больше не будем.

– Так я же не о себе, а о тебе, – рассмеялся Мирский. – Ты волнуешься больше, чем я. Я буду волноваться перед приговором, а ты сейчас – перед процессом. Знаешь, Вадим, я думаю, мы справимся. И в тюрьме люди живут, и, процесс проиграв, адвокатами остаются. А о тебе здесь, у нас, отзываются хорошо. Так что без работы не останешься.

«Бред какой-то! – опешил Осипов. – Это он меня успокаивает?!»

– Спасибо за заботу, – откликнулся Вадим с деланой благодарностью. – Я не за себя переживаю, а за тебя. Уж больно по-дурацки ты влип!

– А если за меня, – стал серьезным Сергей, – то помоги в том, в чем действительно можешь.

– Так я и собираюсь…

– Нет, я не о суде. Это – как получится. Могу рассчитывать, что ты меня не выдашь?

– Сережа, ты что?! Есть такое понятие – адвокатская тайна…

– Я не об этом. Как мужик – мужика!

– То есть?

– Могу или нет?

– Ну да. – Вадим не улавливал, о чем пойдет речь. Но глаза Сергея, в отличие от его напористо-агрессивного тона, выражали такую мольбу, что Вадим чувствовал: о чем бы Сергей ни попросил, не откажет.

– Понимаешь, Вадим, у меня с Милой давно не все ладно. Она холодная, расчетливая. Любила ли она меня? Не знаю. По-своему, как она может, наверное, любила. Может, и сейчас любит. Но себя она любит больше. Даже больше, чем сына.

– Ну зачем ты так?

– Не перебивай, пожалуйста! Есть другая женщина, ее Лариса зовут. Мы с ней встречаемся уже два года. Вот она меня правда очень любит. И я ее. Она разведенная, у нее дочь, но она меня действительно любит. Ей от меня ничего никогда не надо было…

Мирский говорил долго. То улыбаясь, то еле сдерживая слезы. Он рассказывал, как случайно познакомился с Ларисой, пришедшей к нему – директору магазина – качать права по поводу прокисшей сметаны, которую у нее отказывались принять обратно. Как они сначала просто подружились, естественно, на взаимовыгодной основе – она не пишет ничего в жалобную книгу, а он периодически дает ей возможность побаловать дочь дефицитом. О том, как месяца через два Лариса пригласила его днем, в обеденный перерыв, благо жила в соседнем с универсамом доме, зайти попить кофейку. Как ему понравилось у нее, прежде всего чистотой и порядком. «У Милы вечно все разбросано где попало». О том, как спустя неделю, когда он в третий раз пришел на кофе, все и началось. Как Лариска была счастлива, если он вдруг мог остаться у нее на ночь.

Сергей говорил о Ларисе с любовью и тоской, а в конце сказал то, что Вадима поразило больше всего. Возможно, потому, что никогда об этом не задумывался.

– При идеальном раскладе мне дадут лет двенадцать. Условно-досрочно смогу выйти по двум третям, то есть через восемь лет. Мила не дождется, к гадалке не ходи. А Лариса будет ждать. Понимаешь?

– Понимаю, – тупо откликнулся Осипов.

– Ни хрена ты не понимаешь! – шепотом взъелся Сергей. – Ну и ладно! Я тебя вот о чем хочу попросить…

Вадим мгновенно сообразил, что сейчас Сергей скажет ему, где и у кого лежат припрятанные деньги, которые надо забрать и отдать Ларисе. Этого только не хватало! Лояльность в отношении клиента, любого клиента, пусть даже и не самого симпатичного, соблюдалась Вадимом неукоснительно. А здесь все будет против интересов Милы. Но платит-то она, значит, она и клиент. И до тех пор, пока ее просьбы и интересы не идут вразрез с интересами подзащитного, он не может, не должен действовать ей в ущерб. Да еще и маленький Сережа. «Нет, вот в этом пускай разбираются сами!» – решил Осипов.

– Мила не будет каждый день ходить в суд, – продолжал Сергей, – она свои нервы побережет. Твоя жена, ты говорил, дружит с Татьяной. Так вот, постарайся – сам ли, через жену ли, заранее выяснять, когда Милы не будет, и предупреждать Ларису, чтобы мы хоть иногда могли видеться. Свидания-то ей со мной не получить. Формально – чужие люди. Я тебя очень прошу!

«Слава богу!» – отпустило Вадима.

– Конечно. Не сомневайся. Это я сделаю.

Сергей с облегчением выдохнул.

Вполне естественной теперь показалась и просьба Мирского передать Ларисе письмо. Вадим взял толстый конверт, на котором был написан Ларисин домашний телефон, собрал бумаги, остатки еды, аккуратно сложил все в огромный портфель и отправился домой.


Лена без особого энтузиазма взялась позвонить Ларисе и отвезти письмо. Все-таки женская солидарность! Надо понимать! Однако и спорить с Вадимом не рискнула. Чувство вины из-за того, что муж два месяца ходил сам не свой, ее не покидало. А для того, чтобы заставить женщину сделать что-либо, чувство вины куда надежнее, чем любые иные стимулы. Если речь идет о нормальной женщине.

Лена сама уставала без меры. Постоянная нехватка денег заставляла ее помимо преподавания в Станкостроительном институте вести вечерников в родном Инязе, куда ее оформили почасовиком, и взять двух частных учеников. Хорошо еще, что одна девочка, парикмахерша, изучавшая французский с единственной целью – выйти замуж за иностранца и свалить из СССР, приезжала к ней домой.

Девчонка, кстати, была совсем не глупая. Парикмахершей стала сознательно, просто не пошла в институт, и все! «Зачем?» – рассудила она. Папа с мамой – инженер и врач, мыкались в безденежье всю жизнь, потратив годы на получение дипломов, а она, за два года проскочив техникум, легко зарабатывала вдвое больше, чем родители. Вопросы престижа ее мало интересовали. Важнее было то, что она имела сегодня и как жила.

Ее любовником был югослав-строитель, получавший деньги в валюте, которые обменивал на чеки «Березки» и отдавал ей. Наверняка не все, но ей хватало. И на дубленку, и на сапоги. О том, что будет, когда гостиницу «Космос» достроят и югослав уедет, она не особо задумывалась. Хотя как-то призналась Лене, что если позовет – поедет с ним. Это, конечно, не настоящая Европа, но все-таки уже не соцлагерь. Французский же и в Югославии пригодится. До Парижа, как ни крути, оттуда ближе.

Наталия Васильевна рвения Лены не одобряла. Жену должен обеспечивать муж. Она в это верила, сама так жила и теперь постоянно капала на мозги мужу: «Видишь, я была права. Не надо было Лене за Вадима выходить».

Владимир Ильич с женой не спорил, отговаривался: «Поживем – увидим», но на самом деле придерживался иного мнения.

После истории с газетными публикациями, когда он хоть и связал Вадима с нужными редакторами, но не написал за него ни строчки, Владимир Ильич убедился, что зять не только трудоголик. Он разглядел в Вадиме помимо упертости большую одаренность. И если переживал, думая о молодых, так только оттого, что сам оказался не в состоянии обеспечить их деньгами, пока они учились. На Машу у них времени ведь совсем не оставалось, ни тогда, ни теперь. А ей уже 6 лет, через год пойдет в школу.

Бабушку Лизу и Илью Иосифовича муж внучки вполне устраивал. Деда – потому что Вадим продолжал много читать, а главное, совершенствовал свой английский. Эта иллюзия возникла у Ильи Иосифовича из-за нескольких обращений Вадима с просьбой помочь с переводами английских текстов. Наивный интеллигент не догадывался, что Вадиму просто нужно было скорее спихнуть кандидатский минимум. Лена не дала мужу бросить аспирантуру, и ни шатко ни валко он эту лямку потихоньку тянул.

Елизавета Имануиловна претензии к Вадиму, разумеется, имела. Но в общем и целом относилась к нему хорошо. Вкалывает, о Лене заботится, не пьет – значит, чего-то когда-то в жизни добьется.

Что же касалось отношения к Лене со стороны Вадимовой родни – здесь все было абсолютно безоблачно, вплоть до восторга. Особых эмоций не выказывала только бабушка Аня – ее житейские проблемы не интересовали.


Вадим, погруженный в себя и злой, мерил шагами кабинет. Громко сказано – кабинет. В трехкомнатной квартире, где они жили с Леной и дочкой, кабинет Вадима занимал четвертую часть. Звучит красиво: четверть квартиры – кабинет главы семьи. Только надо учесть, что вся квартирка помешалась на тридцати двух метрах жилой площади, так что кабинет был восьмиметровой клетушкой, к тому же вместившей в себя письменный стол и забитой книгами. Поэтому «мерить шагами» было неутомительно – четыре шага по свободному пространству от двери до противоположной стены и два шага от кресла-кровати, где иногда спал Вадим, засидевшись допоздна за работой, до окна.

Но ни ему, ни Лене и в голову не приходило, что их квартира – маленькая. У них была отдельная квартира! Без родителей или соседей. Своя! Трехкомнатная!

Так и не придумав ничего путного, Вадим лег спать. Лена давно уснула. Назавтра занятия у нее начинались в 8.30, так что встать надо будет в половине седьмого.

В два часа ночи Вадим проснулся. Нет, не проснулся – вылетел из кровати, как катапультированный. Бросился в кабинет и сел за письменный стол.


Встав по будильнику в семь утра и не обнаружив мужа рядом в постели, Лена по привычке пошла в кабинет. Вадим частенько просыпался незадолго до будильника и либо садился за пишущую машинку, либо читал что-то свое по праву, прихлебывая холодный кофе из большой чайной чашки. Но сегодня…

Лена даже испугалась. Вадим спал на полу, подложив под голову сиденье с кресла-кровати. «Не захотел будить», – тепло подумала Лена.

Вадим, почувствовав взгляд жены, проснулся, потянулся, с удивлением огляделся, виновато улыбнулся и радостно вывалил:

– А я придумал! Обалдеть! Я – кретин! Чувствовал: что-то есть, но никак не мог понять – что! Ну, теперь – поиграем!

Лена как мешок картошки с плеч сбросила. Вадим стал самим собой. В глазах – азарт, голос, хоть и спросонья, звонкий. Сел, размахивая руками. Потом вскочил, обнял и потащил Лену обратно в спальню. Она не сомневалась зачем.


Сергей не столько удивился, сколько встревожился, когда из камеры его повели на свидание с адвокатом. Что-то явно стряслось, ведь Осипов собирался сегодня весь день гулять и думать. Может, он протрепался Миле и приехал сообщить ему, что та уходит? Или показал жене письмо, адресованное Ларисе? Только не это! А может, что-то у Ларисы? Может, она не хочет с ним иметь ничего общего? А ведь прежде чем идти в ОБХСС, он к ней приехал, все рассказал и она обещала ждать…

– Привет, Сережа! – бодро поздоровался Вадим, как только охранник вышел за дверь. – А я кое-что придумал.

– Что с Милой? Как Лариса? – Мирский не слышал адвоката.

– А? Что? А, Мила?.. Нормально. Лариса – тоже. Все нормально. С женщинами у тебя вообще все нормально, – расплылся Вадим. Он был в очень хорошем настроении.

– Так что случилось?!

– Ничего. Кроме того, что тебе везет не только с женщинами, но и с адвокатом. – Вадим засмеялся и хлопнул Сергея по плечу. – Я такое нашел…

Следующие полчаса Мирский слушал. То хлопая себя по коленям, то вскакивая и начиная почти бегать по комнате. Однажды, забыв, что стул намертво привинчен к полу, попытался его схватить и повернуть, чтобы сесть верхом.

Настроение у обоих было такое, будто они делили самый крупный выигрыш в денежно-вещевой лотерее, выпавший на совместно купленный билет.

Шла третья неделя процесса. Вадим раньше не принимал участия в больших судебных делах, и потому втянуться в нудный, как расписание пригородной электрички, график было не так-то легко. Всегда и везде страдая от нехватки времени, сейчас он трудился изо дня в день размеренно, не торопясь. И в основном – головой, поскольку избранная им тактика не подразумевала активных действий с его стороны.

Косыгина явно не спешила, вела процесс, не подгоняя, подробно.

Лена ловко справлялась с ролью диспетчера, регулируя посещения суда то Милой, то Ларисой. После первых двух дней процесса Ларисе везло все больше и больше – Мила появлялась в зале не чаще двух раз в неделю. Три дня принадлежали Ларисе. Она, в отличие от Милы, приходила к десяти и всегда была уже в зале, когда конвой заводил Мирского, а уходила только после того, как Сергей, держа в сложенных за спиной руках тетради со своими записями, покидал зал суда под охраной троих хлюпеньких парнишек в Беликоватой им форме внутренних войск. Тогда «хозяйственников» охраняли почти символически, – они из зала суда не бегали. Некуда.


Косыгина за эти три недели возненавидела Осипова. Сидел, тупо вращая головой, что-то себе записывал. Практически никакой защиты не вел. Она-то ждала, памятуя слова мужа, что придется охлаждать пыл молодого наглеца, разгадывать его придумки, снимать наводящие вопросы, словом – бороться. А этот сидел и молчал. Если и задавал какой вопрос, то невпопад, а то и во вред клиенту.

И главное, что выводило Нину Петровну из себя, так это то, что Осипов, изучавший дело неделями, ежедневно по многу часов, дела так и не знал! Если ему надо было сослаться на какой-то документ, он долго копался в своих записях, пыхтел, заискивающе смотрел ей в глаза и мямлил:

– Простите, товарищ председательствующий, не могу найти номер тома и страницы.

Косыгина клокотала! Даже девчушка из городской прокуратуры, якобы поддерживающая обвинение, даже она знала дело лучше адвоката! Такого еще в практике Косыгиной не было.

А Мирского Нина Петровна жалела. Чисто по-человечески. Да и по-женски. Красавец мужик, неглупый, вежливый. Старательно задававший вовсе не наивные вопросы свидетелям и экспертам, приветливо, а не заискивающе, как другие, улыбавшийся ей по утрам, когда она, входя в зал, говорила: «Доброе утро, прошу садиться», – он ей нравился все больше.

«И надо же было, чтобы так ему не повезло. Вор у вора Дубинку украл! Клюнул на банальных мошенников. Облапошили они его элементарно! И жена – стерва, даже в суд ходит через пень-колоду, не то что другие – сидят как пришитые. После приговора наверняка разведется и заживет вольной пташкой. Хорошо, если передачи станет посылать. А то, бывает, и этого не делают. Да еще и адвокат этот, Осипов. Пользы от него ноль, одно только раздражение» – такие мысли крутились в голове Косыгиной каждый день, и незаметно для себя она начала искать аргументы в пользу Мирского.

Она сама пристрастно допрашивала свидетелей обвинения, экспертов, сделавших выводы о причастности Мирского к хищениям. Очень расстроилась, что все выводы экспертов подтверждались, – Мирский не только взял деньги из кассы на покупку талонов, но и немало наворовал, как и все торгаши, на «естественке» и «усушке-утруске». «А жаль», – подумалось судье.


Прошло еще две недели. Процесс шел медленнее, чем раньше, – кто-то из свидетелей не являлся в суд, приходилось откладывать дело на завтра.

Подошла очередь допроса главного свидетеля – судебного эксперта, проводившего комплексную бухгалтерско-товароведческую экспертизу. Именно на основе его выводов Мирскому и инкриминировалось хищение двадцати трех тысяч рублей.

Косыгина вошла в зал и не увидела на лице Мирского приветливой улыбки. Она привыкла к ней, можно сказать – ждала. Вообще, вчера вечером, готовя Леве ужин, она поймала себя на мысли, что такой мужчина, как Мирский… Нет, даже думать об этом недопустимо! И вот сегодня Мирский ей не улыбнулся. «Боится допроса эксперта», – решила Косыгина. От ее внимательного взгляда не ускользнуло и то обстоятельство, что ни на парапете загородки, отделявшей скамью подсудимых от зала, ни на скамейке рядом с Мирским не было его тетрадей.

Осипов тоже выглядел по-иному – еще глупее обычного. Даже вставая, когда Косыгина входила в зал, продолжал копаться в своих бумагах, пытаясь что-то найти. Жены Мирского в зале не было. Впрочем, она отсутствовала уже дней десять. Зато, как всегда, сидела на своем месте молодая женщина, приходившая только в дни, когда не было жены Мирского. Нина Петровна попросила как-то секретаря разузнать, кто эта дама.

Секретарша доложила:

– Говорит, родственница Осипова. При этом очень покраснела, – поделилась своим наблюдением секретарь.

«Наверное, – решила Косыгина, – любовница придурка адвоката. А дело он получил, поскольку, видно, его жена – родственница жены Мирского. Вот он свою любовницу при жене Мирского в суд и не таскает». Нина Петровна совсем распалилась: «Вместо того, чтобы защищать, думает о своих удовольствиях!»

Последнее время все, что делал Осипов, вызывало в судье страшное раздражение. И все больше и больше становилось жалко Мирского. «Ну ведь правда обидно, такой красивый мужик, и чтобы так не повезло и с женой, и с адвокатом!» – в очередной раз попеняла на судьбу Косыгина.


Как только Нина Петровна объявила начало процесса, Осипов встал и сказал:

– Товарищ председательствующий, у меня ходатайство.

– Что это такая активность с самого утра, товарищ адвокат? – заметила судья с плохо скрытым раздражением. – Ну, слушаю вас.

– Уважаемый суд! Защита просит объявить перерыв судебного заседания до завтрашнего дня. Причина в том, что мой подзащитный забыл в камере свои записи. И поскольку сегодня предстоит допрос важнейшего свидетеля по делу, мой подзащитный будет фактически лишен права на защиту. – Осипов сел.

Когда он говорил, Косыгина заметила, что адвокат действительно волнуется. При этом выражение его лица перестало быть заискивающе-придурковатым.

– А что, один раз поработать самому, не перекладывая защиту на клиента, вам невмоготу?! – начала заводиться Косыгина.

Осипов молчал. Встал Мирский:

– Я поддерживаю ходатайство моего адвоката. Понимаете, Нина Петровна, здесь ведь специфические вопросы будут обсуждаться. Адвокат мне не поможет. Я сам должен…

– Мирский, я бы попросила вас обращаться ко мне «гражданин судья», – неожиданно резко оборвала его Косыгина. – Ваше мнение, товарищ прокурор?

Гособвинитель встала, растерянно глядя на судью. Такого тона ни в отношении адвоката, ни тем более подсудимого, которому, она давно заметила, Косыгина явно симпатизировала, молодая прокурорша не ожидала.

– На усмотрение суда, – тихо сказала девушка.

Косыгина зло уставилась на прокуроршу. Та съежилась под ее взглядом и торопливо добавила:

– Впрочем, лично я оснований для отложения дела не вижу.

Даже не повернув головы в сторону народных заседателей, Косыгина произнесла:

– Суд, совещаясь на месте, решил: ходатайство защиты отклонить как необоснованное. Есть еще ходатайства, товарищ адвокат? – уже с откровенной издевкой спросила Косыгина.

– Нет, спасибо, – приподнявшись, тихо ответил Осипов.

Шел третий час допроса. Первой задала свои вопросы Косыгина. Она допрашивала с пристрастием, понимая, что от других участников процесса толку будет мало. И действительно, прокурор ограничилась четырьмя вопросами, в основном сводившимися к формуле «подтверждаете ли вы ранее данное заключение о…».

Мирский сегодня был не в ударе. «Видно, и вправду без записей ему тяжело», – признала Косыгина, но менять что-либо было поздно. «Дотяну до вечера, а завтра вызову его еще раз. Мирский свое наверстает», – заключила Нина Петровна, и ее совесть удовлетворилась таким решением.


Подошла очередь Осипова.

«Полчаса позора адвокатуры», – вздохнула про себя Косыгина и опять с жалостью посмотрела на Мирского.

Вадим начал с простых вопросов – где, когда, кем проводилась экспертиза? Настаивает ли эксперт на своих выводах, сделанных на предварительном следствии? По каким документам проводилась экспертиза?

«Дурацкий вопрос. Ясно, что по тем, которые в деле!» – подумала Нина Петровна, но промолчала.

Осипов продолжал.

Косыгина поймала себя на мысли, что диалог адвоката и эксперта увлекает ее. Вопросы были профессиональными, некоторые с подковыкой.

Эксперт начал нервничать, но пока отвечал точно, не путаясь. Осипов стал задавать вопросы более жестко, напористо. Эксперт занервничал уже не на шутку.

Вдруг Косыгина сообразила, что Осипов вообще в свои записи не заглядывает. Вопросы задает по памяти. А вопросы-то – по документам. Смутное ощущение одураченности стало наплывать на Нину Петровну. Что-то происходило такое, чего она пока не могла осознать, но что-то необычное. Все шло не так, как раньше.

Это был другой адвокат! Не Осипов! То есть то же тело, лицо, одежда. Но другой голос, другой взгляд. Совершенно другой уровень профессионализма.

А Осипов продолжал задавать вопросы. Он по памяти гонял эксперта по 90-страничному заключению, просил прокомментировать некоторые несовпадения между выводами, содержащимися в разных разделах экспертного заключения. Бред! Парень знал экспертизу наизусть! Мало того, в его вопросах проскальзывало и глубокое знание самого предмета. То, как он ссылался на ГОСТы, правила бухучета, нормативы, определяющие естественную убыль разных товаров, а их были десятки и десятки, – все это было настолько неожиданно, что Косыгина на какое-то время «выпала из процесса». Она только успевала переводить взгляд с Осипова на эксперта и обратно. И прокурор, и Мирский делали то же самое.

Вадим, казалось, тоже увлекся. Он никого не видел и не слышал, кроме эксперта. Бедный пожилой бухгалтер проклинал тот день и час, когда согласился провести экспертизу по заданию ОБХСС. Так его еще не гоняли.

Внезапно Косыгина пришла в себя. Она хозяйка в этом зале или Осипов?!

Судья перебила адвоката уточняющим вопросом:

– Какую накладную вы имеете в виду?

– № 564398 от пятого апреля, том 8, лист дела 24, – даже не повернув головы в сторону судьи, не заглядывая в записи, продолжая буравить глазами эксперта, моментально ответил Вадим. Потом вздрогнул, опустил плечи, испуганно посмотрел на судью, схватил в руки первый попавшийся листок из лежавших в его папке и неуверенно проговорил:

– Кажется, так. Я не уверен. Простите, я сейчас проверю…

– Суд сам проверит, – рыкнула Косыгина. Открыла 8-й том, 24-й лист дела и обнаружила там накладную № 564398 от 5 апреля. Все было абсолютно точно!

У Нины Петровны потемнело в глазах от ярости. Впервые она поняла, в каком состоянии люди идут на убийство. Сколько раз подсудимые рассказывали ей, что сами не понимают, как могли убить, что на них нашло затмение, что Разум помутился. Но Нина Петровна не могла себе этого представить. А сейчас – могла!

– Перерыв. Десять минут. Адвокат – ко мне! – почти прокричала Косыгина, вскочила, как подпрыгнула, и ринулась к себе в кабинет, свалив по дороге совсем не легонькое председательское кресло.


Вслед за Косыгиной засеменили оба народных заседателя. Оставив на столе документы, прокурор тоже бросилась в кабинет судьи. Секретарь суда, разумеется, не могла лишить себя удовольствия наблюдать картину «Иван Грозный убивает своего сына», то есть «Судья рвет в клочья провинившегося адвоката».

Только Вадим не торопился в совещательную комнату, роль которой и исполнял кабинет судьи. Он жалобно посмотрел на Мирского, не вполне понимавшего, что, собственно, случилось. На эксперта – тот торжествовал, поскольку считал, что гнев судьи связан исключительно с недопустимым тоном, которым юноша позволил себе с ним общаться. Тяжело вздохнул и направился к двери кабинета. Один из конвоиров в это время не без труда устанавливал кресло председательствующего на место.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34, 35, 36, 37, 38, 39, 40, 41, 42, 43, 44, 45