Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Последний барьер

ModernLib.Net / Отечественная проза / Дрипе Андрей / Последний барьер - Чтение (стр. 1)
Автор: Дрипе Андрей
Жанр: Отечественная проза

 

 


Дрипе Андрей Янович
Последний барьер

      Андрей Янович Дрипе
      ПОСЛЕДНИЙ БАРЬЕР
      Анонс
      Андрей Дрипе автор нескольких повестей о школьной жизни, педагог по профессии, работал воспитателем в колонии для несовершеннолетних правонарушителей.
      "Последний барьер" - это раздумья о долге воспитателя, о личной ответственности за тех, чьи судьбы ему доверены.
      Пафос романа, основная мысль его - активное, страстно заинтересованное утверждение высоких принципов коммунистической морали.
      I
      Прием новых закончен. Отныне Коля, Николай Николаевич Зумент, воспитанник Киршкална.
      Парнишка шагает рядом с ним по коридору, и Киршкалн теперь ему вроде бы и отец и мать в одном лице. Заиметь этакое семнадцатилетнее "дитя" -в колонии дело самое обычное. Необычное начинается потом, когда окончены формальности, и сейчас Киршкалн у этой исходной точки. Из каких чаш довелось отхлебнуть Николаю и сколько он отпил из каждой, воспитатель может лишь гадать. "Требуется искать контакт" - так здесь говорят. Если нет контакта, то все разговоры - пустая трата времени. И шагающий рядом парень ни в коей мере не расположен облегчить "гражданину начальнику" эту трудную задачу, скорей всего он сейчас думает о том, как бы нового "папашу" половчее обвести вокруг пальца.
      Киршкалн открывает дверь, пропускает воспитанника вперед и указывает на стул возле стола. Николай садится. Мальчишка хорош собой: густые черные брови, меж них на лбу упрямая складка, крепкий, йрямой нос и подбородок с ямочкой. Губы несколько полноваты и красные, как у девушки. Киршкалн смотрит на синеватую, наголо остриженную голову. Какие сейчас обитают в ней мысли? Над бледным лбом четко вырисовывается черный щетинистый треугольник. На воле у Николая, по всей видимости, был лихой чуб до самых бровей. Глаза... Глаза беспокоят - взгляд их прямой и наглый. А если смотреть подольше, то вселять беспокойство начинают и густые брови, и алые губы, и нос с широкими ноздрями. Всего этого чутьчуть многовато, все слишком сочное, пышет каким-то избыточным здоровьем. А души нет. Нету в его лице той одухотворенности, которая и некрасивые черты наделяет привлекательностью и обаянием. Иногда утверждают, будто бы по лицу нельзя судить о внутреннем мире человека. Чепуха. За долгие годы работы в колонии Киршкалн убедился в том, что внешность весьма точно характеризует человека. Ошибки случаются редко. Ребят, подобных Николаю, он перевидел много. Они шумливы и самоуверенны, замечают лишь себя и болезненно переживают малейшее ограничение их стремлений. Их шутки чаще всего неуместны, а их забавы причиняют страдания другим. Нам - все, для других же от нас лишь неприятности - таков их девиз.
      "С этим горя хватишь, слишком высокого о себе мнения", - вспоминает Киршкалн предсказание коллеги и усмехается. На него в упор смотрят мутноватые глаза Николая. В них можно уловить некоторое удивление и нетерпение. Почему воспитатель не задает никаких вопросов, что еще за игра в молчанку? Киршкалн не торопится. Николай был вожаком банды, и по всему видать, он и сейчас гордится своим прошлым. Киршкалн вспоминает подшитую к делу характеристику из следственного изолятора. "Упрямый, несдержанный, грубый, организует беспорядки..." Именно таким Николай показал себя и в карантине колонии, а если он о чем-то и сожалеет, то лишь о том, что "глупо погорел". Николай не понимает, что провал шайки - закономерный финал его действий. Думает, ему просто не повезло, в чем-то допустил промах, прошляпил, в следующий раз маху не даст. Нет, нет, Николай Зумент, или "Жук", как его величали шпанята целого городского района, не сдался. Возможно, надо будет прикинуться паинькой, малость подурачить этих простофиль в форме, но когда он вновь выйдет на волю, то возьмется за дело по-настоящему.
      Вполне вероятно, что сейчас мысли Николая могли иметь приблизительно такое направление. Об этом говорит и поза воспитанника, и еле приметная ухмылка в уголках рта, и то, как небрежно он кладет ногу на ногу. А взгляд! Так, наверно, смотрит на вражеского солдата-конвоира плененный генерал. Удивления в глазах Николая уже нет, зато возросло нетерпение.
      "Этот, наверно, тоже стушевался, не знает, с чего начать расспросы", говорит его взгляд, и видно, что у мальчишки нет ни малейшего представления об истинном положении вещей.
      Нелегко говорить, когда перед тобой такое вот недалекое и наивное, но невесть что мнящее о себе существо. И воспитатель, обдумывая первую фразу, распрямляет кулаки, глядит на свои длинные, тонкие пальцы, снова сжимает их и поднимает взгляд на воспитанника. Николай Зумент - семнадцатилетний бандит, продукт целой вереницы печальных и взаимосвязанных причин. У Николая есть характер, умение подчинять, коноводить и организовывать; он смел и всегда готов пойти на риск. До сих пор эти способности находили лишь отрицательное применение. Как повернуть их в противоположную сторону?
      Надо искать контакт. Это значит, надо наблюдать, познавать характер, приучать к себе, надо навязывать свою волю, раскрывать, побуждать, надо воспитывать, заботиться, надо, надо, надо... Их десятки, этих "надо", но нигде не сказано и не написано, каким образом их приложить к сидящему перед ним юному Николаю Николаевичу Зументу. Об этом не говорится ни в одном из методических писем, ни в одном учебнике психологии или сборнике статей по педагогике.
      Конечно, где-то есть "ключик" для контакта, наверняка где-то он есть, а сейчас придется обойтись теми крохами сведений, которые удалось собрать. Надо создать у него впечатление, будто бы известно горазда больше. Киршкалн откидывается на спинку стула, тоже кладет ногу на ногу и начинает:
      - Ну-с, вот и встретились. Помнится, на воле ты носил совсем другую прическу. Под Ринго Стара.
      - А вы откуда знаете? - Зумент огорошен и забывает скрыть свое изумление. Он ожидал любого начала, но не этого.
      - Почему бы мне не знать? Ты ведь почти каждый вечер болтался у кино "Звайгзне", чесал язык с девчонками и лизал "эскимо".
      - Вы тоже из Чиекуркална? - осторожно спрашивает Николай. Теперь он пристально изучает лицо воспитателя.
      - Все может быть, - уклончиво говорит Киршкалн. - Дело ведь не в этом. А такую девочку - Монику Озолинь ты не знаешь?
      - Нет, - отвечает Николай после короткого раздумья, затем вдруг спрашивает, о чем-то вспомнив: - А это не Букаха?
      - Нет, Букаха маленькая. Моника - девица статная, волосы длинные, под "колдунью". Да хотя где тебе знать, она с вашими не путается.
      - Из святых, наверно, - ворчит Николай понимающе. - Знаем и таких тоже.
      - Может, еще вспомнишь. Она с тобой на вечере танцевала. Да это неважно. Просто к слову пришлось, - отмахивается Киршкалн. - Но вот засыпался ты быстро. Или милиция поумнела, а?
      - Милиция?! Черта с два! Это мы сами зарвались.
      Надо было поаккуратней. Если бы в этот раз обошлось, Жук еще не один год давал бы дрозда на Чиекуре! - Он кривит рот и хмыкает. - "Милиция поумнела"! Ну и сказанули!
      - Сколько ты получал на последнем месте работы? - меняет тему Киршкалн.
      - Восемьдесят. Гроши! - небрежно бросает Николай. - Никто на это не проживет.
      - Ну, а по-твоему, сколько надо?
      - Сотни три, четыре. На работе разве столько получишь? А мы, бывало, за один вечер хрустов сто сшибали.
      - Восемьдесят рублей - нормальная зарплата.
      Бухгалтеры, например, продавщицы, многие служащие зарабатывают не больше.
      - Вы чего, шутите? - усмехается Николай. - Они же не на зарплату живут.
      - А на что?
      Николай подмигивает. Веселый дядька этот воспитатель!
      - А если подделать подпись, что-нибудь подчистить или приписать, если обвесить или торгануть из-под прилавка, пустить товар по другой цене тогда сколько выйдет? Три раза по восемьдесят да еще с прицепом.
      - По-твоему, все так делают?
      - А то нет? Только я сам таких фраеров ненавижу.
      - Хорошо, допустим. А как тогда живут те, у кого такая работа, что ни на чем не смахлюешь? Возьмем хотя бы учителей.
      Николай улыбается.
      - Об этих и говорить нечего. Учителя же мрут с голодухи. Нам раз один подвернулся. Тюкнул ему по зубам - он с копыт долой. А в кармане - мелочи рубля на два; ботинки из искусственной кожи - совестно взять. Высыпали ему медяки его за шиворот и оставили сидеть на тротуаре.
      - Сколько зарабатывает твоя мать на "Ригас мануфактуре"?
      - Не знаю, тоже не густо, но мануфактура она и есть мануфактура.
      - Как это понимать?
      - Если сами не понимаете, то и не надо. Семейная тайна, - и Николай многозначительно улыбается.
      - Так ты и ходил, значит, людей по зубам тюкал, - медленно произносит Киршкалн и, помолчав, продолжает: - А матери тоже ведь случалось возвращаться с работы поздно вечером. Если бы у нее вырвали сумочку или в зубы тюкнули, что бы ты на это сказал?
      - В моем районе такого быть не могло.
      - А в других районах?
      - Жука знают повсюду и его мутер тоже.
      - Ну, а если бы все-таки тюкнули? Допустим, по ошибке? - Киршкалн немного подается вперед, к Николаю.
      - Кто ударил, тот бы со мной имел дело, - отрывисто говорит Николай. В выражении его лица произошла какая-то перемена, черные брови стянулись к переносице и похожи теперь на крылья ворона.
      - Значит, свою мать ты жалеешь. А те, на кого нападаешь ты, тоже ведь кому-то отцы, кому-то матери.
      - Жалею? - переспрашивает Николай. - А вы знаете, кто моя мать? неожиданно резко спрашивает он. - Если вы из Чиекуркална, то должны знать. А мне не стыдно. Мне наплевать. Она шлюха. Обыкновенная шлюха.
      Николай вновь умолкает, брови медленно распрямляются.
      - Мать, - после долгой паузы произносит он тихо и задумчиво, потом бросает вызывающий взгляд на воспитателя. - Давайте лучше о другом, не о бабах же болтать.
      - В таком случае поговорим о твоем папаше.
      Где он изволит нынче пребывать? - спрашивает Киршкалн, вспомнив графу в деле, где против имени отца значится "место жительства и работы не установлено".
      - Папаша за Уралом коммунизм строит, - усмехается Николай. - Ну да. Сперва был в Иркутске, потом где-то еще, черт его знает где. Все за длинным рублем гоняется по большим стройкам. Я даже не знаю, какой он из себя, папаша мой.
      - Н-да, - Киршкалн пристально смотрит на Николая. - А сам-то ты как намерен тут жить?
      - Поглядим, там будет видно, - уклончиво отвечает паренек, и в глазах у него снова вспыхивают нахальные желтые огоньки. - Досрочное мне не светит.
      Дело тяжелое да и в изоляторе схватил четыре взыскания.
      Звонит телефон. Киршкалн снимает трубку. Говорит учитель Крум.
      - Ты как, очень занят? Я хотел поговорить с тобой насчет Межулиса.
      - Заходи. Буду у себя, - отвечает Киршкалн и, положив трубку, обращается к Николаю: - Итак, наше первое знакомство состоялось. Ничего не попишешь, кроме тебя, у меня ведь еще двадцать пять таких огольцов.
      - Когда меня переведут в отделение?
      - Скоро, уже совсем скоро.
      Они идут по коридору в помещение карантина.
      - Знаете, я, кажется, вспомнил ту Монику. Нет Ни у нее подружки по кличке Сарделька?
      - Вроде бы есть, точно не помню. А пока - прощай, - кивает Киршкалн и оставляет Николая с надзирателем.
      Чуть сутулясь, воспитатель идет по главной дорожке зоны к жилому корпусу отделений.
      Да, приблизительно таким он и представлял себе Николая Зумента. Бесстыже откровенный, он тем не менее лишнего не сболтнет.
      И снова семья! Эти семьи, эти легкомысленные матери и кочующие вдали от дома отцы. По сути, не семьи, а карикатуры на семью.
      Чиекуркалнец! Киршкалн грустно улыбается. Теперь Николай видит в нем отчасти своего и долго будет теряться в догадках, что этому таинственному воспитателю известно, а что нет. И что еще за Моника? А эту Монику Киршкалн выдумал, и единственно, что ему доподлинно известно, это то, что в центре Чиекуркална действительно расположен кинотеатр "Звайгзне". Ах, ребята, ребята!
      Теперь на какое-то время надо забыть о Зументе и подумать о Межулисе, юноше из прошлого этапа.
      Тоже трудный тип, тоже не поддающийся влиянию, хотя и ничуть не похож на Зумента.
      Когда Крум входит в воспитательскую пятого отделения, Киршкалн уже там. Согнувшись в три погибели, сидит за крохотным письменным столом. Длинные ноги в туфлях сорок шестого размера под ним не умещаются и потому торчат сбоку.
      - Рад видеть светоч знания в моей келье. С твоим приходом сразу стало светлей!
      - Брось, старина, издеваться! И так дела из рук вон плохи, - Крум не настроен шутить.
      - Никогда не бывает так плохо, чтобы не могло быть хуже.
      - До чего мудро сказано! - Крум придвигает стул цоближе к столу и садится напротив Киршкална. - Судя по настроению, ты мчишь вперед на всех парах.
      - А у тебя никак дровишки на исходе? - усмехается Киршкалн.
      - Еще немного, и - все. Ни черта, оболтусы, не учатся. У всех весна в голове. Мне это уже вот где. - И Крум проводит пальцем себе по горлу.
      - Признание тяжкое. Но не поспешил ли ты о ним?
      Крум смотрит на худое лицо Кирщкална. Виски совсем седые, хотя он старше всего лет на пять, на шесть. Глубоко посаженные глаза лукаво поблескиБают, а морщинки вокруг тонкого рта говорят о том, что он частенько растягивается и в добродушной улыбке тоже.
      - Валдис Межулис в твоем отделении? - спрашивает Крум.
      - Да, в моем, - Киршкалн напряженно распрямляет пальцы обеих рук. - В моем отделении и в твоем классе. - Он делает ударение на "твоем", но Крум пропускает его мимо ушей.
      - Что ты скажешь об этом малом?
      - Дело дошло до стычки? - отвечает вопросом на вопрос Киршкалн.
      - Даже, не знаю, как это назвать, - Крум разводит руками.
      Он давал на уроке новый материал и настолько увлекся рассказом, что позабыл, где находится. География была его давней слабостью. И вдруг лицо воспитанника Межулиса, сидевшего на самой первой парте, заставило его остановиться на полуслове. Оно, лицо это, было погасшим и безжизненным. Юноша сидел спокойно, руки сложены крест-накрест на крышке парты, но неподвижный, устремленный вдаль взгляд свидетельствовал о том, что слова Крума не достигают слуха ученика. Он даже не заметил, что учитель замолчал и смотрит на него. Не будь у этого парня широко раскрыты глаза, можно было бы подумать, что он заснул. Крум окинул быстрым взглядом задние парты. Да, там, как всегда, несколько человек задремали и теперь, растолканные соседями, хлопали сонными глазами и озирались по сторонам.
      Крум, саркастически улыбаясь, отвернулся и стал смотреть на карту. Какой же он все-таки идиот! В который раз забыл, что этой шпане абсолютно начихать, как и о чем он рассказывает. И карта была для них не более чем пестрое полотнище, в которое на перемене можно запустить губкой или где-нибудь о краю написать на нем непристойное слово.
      Спали несколько человек, - однако многие ли из тех, кто бодрствовал, следили за его повествованием?
      Двое, трое, а может, и вовсе никто? Некоторые имеют по географии даже четверки, но это еще ни о чем не говорит. Интересно, остался бы сидеть на своем месте и слушать его хоть один человек, если бы в класс вошел старшина и сообщил, что в зону прибыла автолавка с сигаретами и банками джема, а он, классный руководитель, разрешил бы всем желающим, не дожи.даясь конца урока, пойти за покупками? Который из них не променял бы его рассказ на пачку сигарет?
      Скорей всего, такого не сыщется, и четверочники, может быть, удрали бы первыми.
      Крум повернулся к классу. Межулис по-прежнему ничего не замечал. Ну да, он был из тех, кто слушал программу повторно; десятый класс он закончил до колонии, а посадить его в одиннадцатый в самом конце учебного года было нецелесообразно. Наверно, этот оголец мнит себя профессором и не желает обременять голову прописными истинами, хотя, конечно, все давно перезабыл, даже если и знал что-нибудь.
      Крум подошел к Межулису и стукнул указкой по блестящей откидной крышке парты. Воспитанник вздрогнул, взглянул на учителя и, наморщив лоб, медленно отвернулся.
      - Что, перебил мечты на самом интересном месте?
      Воспитанник молчал.
      - Я с вами разговариваю, господин Межулис!
      Межулис лениво поднялся и неловко застрял между скамьей и крышкой парты.
      - Так о чем изволил задуматься, о поллитровке или о девчонках?
      Воспитанник молчал.
      И на таких вот оболтусов Крум угробил свои лучшие годы!
      - Ты, может быть, считаешь, что я тут распинаюсь перед вами для собственного удовольствия?
      Я делаю это, милый мой, для того, чтобы в твоем хилом мозгу возник хотя бы зачаток мысли, чтобы ты познал, что помимо рижских кабаков и твоих потаскушек, которых у нас скромно именуют женщинами легкого поведения, на свете существует кое-что еще, и мир не кончается на Дрейлинях и Зиепниеккалнсе.
      Я бы на твоем месте хоть для приличия сделал вид, будто слушаю! - все это или нечто подобное он сгоряча оттараторил, потрясая указкой. А что ответил ему этот мальчишка?
      - Вы на моем месте никогда не будете, - негромко и твердо сказал Межулис.
      - Да скорей всего нет! - резко подтвердил Крум. - Но и тебе, пожалуй, тоже не бывать на моем месте. И поскольку каждый из нас находится на своем месте, тебе следовало бы помнить об этом и не путать, кто где.
      Воспитанник через силу смолчал, было видно, что через силу. Он только посмотрел на учителя, но его взгляд был выразительней любых слов.
      "И вы воображаете, что на своем месте вы лучше меня? Конечно, вы можете накричать, я обязан молча выслушать, но делаете ли все, чего от вас требует это место? Знаете ли вы, за что я сюда попал или вам на это наплевать? Даже имя мое вы вспоминаете с трудом", - говорили глаза Межулиса.
      "Это ведь мои мысли, а не этого пацана, - попытался переубедить себя Крум. - Ему вообще не додуматься до подобных вещей". В то же самое время Крум понимал, что не в этом главное. Главное - в том, что он и на самом деле только и сделал, что вписал фамилию воспитанника в журнал и поинтересовался, откуда Межулис родом, сколько ему лет, где отец-мать и на сколько его осудили. То есть собрал необходимые сведения, чтобы заполнить несколько граф в конце классного журнала. Записал и позабыл.
      Прозвенел звонок с урока.
      - За невнимательность пишу тебе замечание, - сказал Крум.
      Межулис промолчал и на это. Новички в колонии обычно просят не записывать. Замечание - штука скверная, в особенности для новеньких. А этот молчал.
      Все уже разошлись, один Крум продолжал сидеть в пустой учительской. В коридоре этажом выше дежурный педагог громким голосом отдавал распоряжения уборщикам. В туалетной комнате зашипел кран, и струя воды шумно ударила в жестяное дно умывальника. По лестнице прокатилась глухая дробь тяжелых башмаков, послышались смешки и смачное ругательство, отпущенное просто так, безадресно.
      Очередной автобус ушел. Крум взял журнал замечаний и текущей отчетности и, не раскрывая, положил на место. Межулис заслужил свое замечание не более, чем те сони на последних партах.
      Да, Крум сознавал, что теперь работает спустя рукава. Ну и что? До каких пор вкладывать душу в дело, если ты видишь, что этого никто не ценит и весь твой труд идет впустую? Хорошо, если бы с безразличием к работе пришло и безразличие к ее оценке.
      Этакое мягонькое серое самодовольство, заслоняющее н согревающее лишь тебя самого, глаза и уши.
      "У других дело обстоит еще хуже", "Одному разве под силу своротить такие горы?" Хорошо! И катятся за днями дни, одинаковые и спокойные, поскольку чужие тревоги не затрагивают, а о себе мнение наилучшее да и свободного времени остается куда больше, чем у тех, кто все же пробует если и не своротить какую-нибудь гору, то хотя бы пошатнуть. Но у Крума все было шиворот-навыворот: чем небрежнее он учил, тем большие угрызения совести испытывал.
      По-видимому, желание разобраться в этом парадоксе и привело Крума кч воспитателю Киршкалну.
      - Он абсолютно не слушал, когда я рассказывал новый материал, но это нам не в диковину, Многие не слушают. - Крум смолкает, чтобы собраться с мыслями. - Понимаешь, был момент, когда он дал мне понять... - Крум снова в нерешительности мнется, - дал понять, что я только стараюсь втереть очки, будто что-то собой представляю, а на самом деле - ни черта не стою.
      - И это тебя оскорбило? - без тени удивления спрашивает Киршкалн.
      - Да, оскорбило! Не ему тыкать мне этим в глаза.
      Я и сам слишком хорошо сознаю, что делаю и чего нет, и не намерен выслушивать подобные намеки от сопляка и разгильдяя, который на уроке мечтает о своих героических похождениях и ни черта не делает.
      - Ты же ненавидишь бюрократов, а сам рассуждаешь как типичный бюрократ. По-твоему, если уж кто раз оступился, тот должен сидеть и помалкивать, поскольку даже высказанная им правда всегда будет неправдой?
      - Но он как-никак убийца!
      - Вроде бы, - соглашается Киршкалн.
      - Как это понимать - "вроде бы"? Ты же читал его дело?
      - Разумеется. А ты еще нет?
      Крум, похоже, не понял скрытой в вопросе иронии.
      - Поэтому и пришел. Ты перескажешь намного короче и, надеюсь, поделишься выводами, Ты, конечно, успел раскусить этого парня.
      Киршкалн смотрит на часы.
      - Слушай, пропусти и этот автобус! Пойдем вместе к "черному шкафу". Я перечитаю еще разок дело Зумента,. а ты возьми бумаги Межулиса. И, чтобы тебя не слишком донимал твой комплекс неполноценности, могу сказать, что воспитатель Киршкалн на сей раз тоже не преуспел по части раскусывания.
      Крум читает. Сколько таких дел перелистано за годы работы в колонии? Двести, триста? Он не считал.
      И сколько ребят прошло через его руки? Большинство из них не оставило следа в памяти. Но его-то наверняка вспоминают? Учитель все же.
      Однажды в каком-то захолустном городке подошел к нему расфранченный, надушенный молодой человек и протянул руку: "Здравствуйте, товарищ учитель!"
      Крум поздоровался, поинтересовался, как идут дела, не доводилось ли больше вступать в противоречия с законом. Знал - бывший колонист, но ни имени, ни фамилии так и не вспомнил. А молодой человек рассказал, что работает слесарем, женат, ребеночком обзавелся. И с Уголовным кодексом соприкосновений больше не было, нет. "Да вы, наверно, меня уже и не помните?" - спросил он вдруг. "Ну как же, помню, помню, - солгал Крум. Только фамилия вылетела из головы". Молодой человек представился. "Ну да, точно!" Крум притворно оживился, но тот успел заметить в глазах учителя фальшь и протянул руку, чтобы попрощаться: "До свидания!" - "Всего наилучшего!"
      И Крум пошел дальше, пытаясь вспомнить своего бывшего ученика, - не он ли увел колхозный грузовик и врезался на нем в комбайн? Тот был, кажется, из здешних мест. А может, он из тех, что ограбили винный магазин и рядом, в переулке, нализались до того, что с ног попадали? Нет, пожалуй, не из этих. Поди знай. В колонии на всех одинаковая форма, все стриженые, а тут - денди с роскошной прической. И вырос, возмужал.
      Случались и совсем другие встречи - подвалит этакий пьяный в стельку, перепачканный грязью тип и орет: "Здорово! Как там шпана в клетке?" Попробуй отделайся от него! Хорошо, если поблизости не окажется знакомых. "Снова пьянствуешь? Захотелось обратно?" - "Ничего не поделаешь, нет жизни без нее, проклятущей. Но назад - ни-ни. Я парень ушлый - больше чем на пятнадцать суток не влечу. Может, раздавим., учитель, маленькую?"
      Да, встречи случались разные. По всей республике, а то и дальше разбрелись те ребята, что были вынуждены сидеть и слушать учителя Крума на уроках географии и истории. Что они сегодня помнят из услышанного? Скорей всего - мало. Пьянчужки столкуются и без географических познаний, где бы они ни находились. Опять пессимизм! А может, все дело в весеннем томлении?
      Крум вновь склонился над делом и читает, приговор Валдису Межулису, который заверил его, Крума: "Вы на моем месте никогда не будете".
      ...Межулис совместно с Расмой Лигер, 1950 года рождения, отправился в туристскую поездку по реке Гауя...
      Парочка! Интересно, что сказали бы родителей про такое уединение их деток на лоне природы. Девчонке восемнадцать стукнуло, а кавалеру? Правда, молодежь нынче созревает раньше, но, к сожалению, только физически.
      ...Они устроились на ночлег, поставили палатку и развели костер...
      Недурно! К отдыху на воде Крум тоже относится положительно. Удочка и хороший товарищ, но только не женщины - они для этого не годятся, от них одно беспокойство.
      ...Вечером, около 22.00, к костру подошли Рубулинь А. Я., штукатур стройконторы, и Денисов Н. Е., слесарь того же предприятия.
      ПоД мухой, наверно, - какой слесарь ходит вечером трезвый?
      ...Были в состоянии опьянения и стали задавать Межулису вопросы, потребовали у него документы, а затем водки...
      Конечно, все как обычно. Пьяное бахвальство и наглость. А что же паренек?
      ...Межулис просил упомянутых граждан уйти и не приставать. В связи с этим завязалась перебранка...
      С пьяными в подобных ситуациях надо ";меть обращаться. Как ни мерзко, но надо по-хорошему.
      Мальчишка, конечно, не сдержался - ведь рядом подружка. В семнадцать лет все мы герои.
      ...Рубулинь столкнул с берега в реку резиновую лодку, в которой находились также и некоторые вещи Межулиса и Лигер...
      Подлец! Течение в Гауе быстрое, а около десяти уже смеркается. Ведь для мальчишки лодка с вещами - целый капитал, но как ему спасать лодку, если девушка останется на берегу одна.
      ..После чего оба гражданина стали приставать к девушке и звать ее с собой. Межулис нанес Денисову удар, а Рубулинь сбил юношу наземь...
      Двое на одного. А Межулис не из силачей. Малявка против пары здоровых скотов.
      ...Лигер вбежала в палатку, но граждане Рубулинь и Денисов палатку повалили, схватили девушку и намеревались бросить ее в реку. В этот момент Межулис подобрал лежавший в траве туристский топорик и ударом по голове убил гр-на Рубулиня. Денисов при виде происходящего обратился в бегство, а Межулис погнался за ним с топором в руках, однако догнать Денисова ему не удалось...
      Крум смотрел на тонкий листок с нечеткими оттисками машинописного шрифта: "В этот момент Meжулис подобрал лежавший в траве туристский топорик..." "Вы на моем месте никогда не будете", - сказал сегодня в классе этот мальчик. Не приобретает ли сейчас его фраза новый, куда более глубокий смысл?
      "Вы никогда не сможете быть таким, как я, вы же не способны ради другого человека..." Ну, что, что?
      Убить?
      Взгляд Крума все еще прикован к открытой папке, но глаза не пробегают по строчкам текста.
      Глупости. Это же просто несдержанность, неумение оценить ситуацию и предвидеть последствия. Однако, который же из них симпатичнее - Межулис или Рубулинь? Если отбросить юриспруденцию, статьи кодекса, суд и перенестись в ту ночь на берегу Гауи.
      Так который же? И Крум чувствует, что его симпатии на стороне Межулиса. Как может быть иначе? Ему даже хочется воскликнуть: "Молодчи-на, парень!" Но когда начинаешь размышлять и загонять все в рамки закона, современной морали и рассудка, соглашаясь, что нельзя в середине двадцатого столетия действовать методами эпохи "Трех мушкетеров", картина несколько меняется. Быть может, этот Рубулинь был добропорядочным человеком, может, ничего худого он и не замышлял и спустя полчаса оказался бы в кругу семьи. Но разве можно было требовать в тот момент от Межулиса таких кабинетных рассуждений? Состояние аффекта - потому и дали всего три года. Но разве в эту минуту в Межулисе не проявили себя самые что ни на есть человеческие и понятные чувства?
      А ты на его месте смог бы так поступить?
      Учитель читает дальше. Оказывается, Денисов - член добровольного пожарного общества, и им руководили исключительно интересы общества проверить, кто и с какой целью развел костер. Как трогательно! Два кротких радетеля за интересы общества, исполняя свой благородный долг, малость пошалили, а негодяй подсудимый злодейски пресек их деятельность. Что ж, можно занять и такую позицию.
      В памяти всплывает другой подросток, отбывавший срок в колонии несколько лет тому назад. Тоже убийца, к тому же убил отца. Славный, серьезный мальчуган. Изо дня в день, из года в год его отец приходил Домой пьяный, на его глазах избивал мать, корежил Мебель, колотил младших братьев. Мальчик, не видя иного выхода, застрелил из охотничьего ружья мучителя семьи.
      Разве не то же самое произошло с Межулисом?
      Крум вспоминает свой монолог в классе, и ему хочется надавать себе пощечин.
      "Если бы все действовали так радикально, с преступниками уже было бы покончено", - приходит на ум ходячее рассуждение. Конечно же и Межулис полагает, что поступил правильно. Это упомянуто и в приговоре: "...Ничего не скрыв, рассказал о происшедшем, но виновным себя не признает". А закон признал. В этом суть противоречия. Но что тут может Поделать Крум? Если он подойдет к юноше и скажет:
      "Я тебя понимаю", - от этого ничего не переменится.
      Межулису станет еще тяжелей на душе, еще болезненней он ощутит несправедливость закона. И нельзя допускать на уроках невнимательности. Напротив - Межулиса необходимо нагружать работой и занятиями до предела, чтобы у него не оставалось времени для тягостных раздумий, чтобы скорей излечился от депрессии.
      - Прочитал? - слышится за спиной голос Киршкална.
      - Да, - отвечает Крум, не поворачивая головы.
      - Что ты думаешь по поводу всей этой истории?
      - Дело более или менее ясное. Я за Межулиса.
      - Нельзя тебя допускать до работы в суде или прокуратуре. И ясности тут еще маловато. Возможно, все оно так и было, но меня больше интересует, как с ним будет дальше.
      Крум уходит, а Киршкалн продолжает листать бумаги, что-то отмечает у себя в записной книжке. Позади него стоит широкий и тяжелый "черный шкаф".
      В нем, плотно прижавшись друг к дружке, выстроились по алфавиту синие и серые папки с делами воспитанников. За убористыми и скупыми строками этих дел - сотни жизней, которые с самого начала пошли по неверному пути. Киршкалну кажется, что, если бы вдруг вырвались наружу все слезы, горечь и страдание, все заблуждения, глупость и зло, заключенные в этом до отказа набитом шкафу, случилось бы нечто катастрофическое, чудовищное. Киршкалну всегда не по себе в этой комнате, и он не завидует инспектору, который ежедневно все свое рабочее время должен проводить в обществе "горе-шкафа".

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19