Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Квиринские истории (№3) - Эмигрант с Анзоры

ModernLib.Net / Космическая фантастика / Кристиана Йэнна / Эмигрант с Анзоры - Чтение (стр. 5)
Автор: Кристиана Йэнна
Жанр: Космическая фантастика
Серия: Квиринские истории

 

 


Я говорил и сам себе удивлялся. Как можно было о чем-то думать, рассуждать? Какое значение сейчас имели все эти мелочи? Ведь Таро...

Как мы могли его оставить? Понятно, что он мертв, но каково ему сейчас там лежать, а может быть, они подобрали его. Даже наверное, подобрали. И он лежит сейчас среди чужих, злобных, ненавидящих его людей. И еще я не верил, что Таро больше нет.

Это было нельзя, невозможно даже представить. Он остался там, его схватили... и мы не могли его вернуть, выручить. Просто не могли, и все, по объективным причинам. Но не могло же быть так, чтобы .его совсем больше не было. Он страдал там без нас, он лежал один, некому было вытереть с него кровь, посидеть тихо рядом, положить руку на холодный лоб. Но он БЫЛ, он все-таки был... ведь я живу, я дышу, думаю, ощущаю задом скрипучее седло, так как же может быть, чтобы его не было?

— Ланс, — сказал вдруг Арни. Он говорил задыхаясь, почти шепотом, — Ты поезжай вперед, быстро... потому что я не могу уже быстро ехать. Хотя бы пообещай, если нас найдут, ты ускачешь вперед. Мне ведь все равно... так чтобы хоть ты добрался. Ладно?

— Не говори глупостей, — ответил я машинально. Потом вспомнил, что Таро убил человека и собаку. Это означало, что отныне мы — уже окончательные и бесповоротные преступники и бандиты. Хотя нам и так терять особо нечего. Но вот то, что он убил собаку — хорошо. Нас наверняка нашли по следам. И вряд ли у этих людей, в их общине окажется другая обученная собака, это ведь редкость. Странно, что мы вообще смогли уйти от них. Мы ведь даже не очень старались. Все как бы само собой произошло — лошади подвернулись, понесли быстро, преследователи отстали. Пистолет! В скачке я сунул его за пазуху. Теперь я достал «Рокаду», она была разряжена, а патронов, разумеется, никаких нет. В общем-то, оружие бесполезно... но я снова положил пистолет за пазуху, все-таки, кто знает, вдруг патроны попадутся где-нибудь.

Ерунда это все... чушь — весь этот наш побег. Это в шпионских фильмах встречаются такие лихие парни, которые для пропитания грабят поезда, останавливают и угоняют грузовики, отбирают автоматы у охраны и оставляют за собой кучи трупов. А мы — всего лишь двое... теперь уже двое заблудившихся мальчишек, у которых теперь даже зажигалки нет. И компаса нет, неизвестно, куда бежать. И еды нет, и главное — я даже не могу представить, где ее взять. И Арни болен, да и я тоже... сенсара тоже теперь нет. Вчера мы выкурили по последней, а Арни не курил уже давно, да ему это уже и безразлично.

Даже если мы, предположим, наткнемся на какое-нибудь жилье... я мог бы, наверное, выстрелить час назад, над трупом Таро, сжимая пистолет, только что выпавший из его руки — почти бессознательно выстрелить. Но вот хладнокровно спланировать и осуществить убийство часового, ограбить кого-нибудь... да не смогу я никогда это сделать! Про Арни и говорить нечего. Таро был другим, но и он не смог бы. Он единственный из нас, кто мог голыми руками обезвредить врага, завалил же он того охранника в коридоре. Мы еще более беспомощны, чем он. Но даже и Таро не смог бы стать таким вот профессионалом... смерть впереди, только смерть. Ничего, кроме смерти.

Мне вдруг захотелось сдаться. Прийти, сказать — делайте со мной все, что угодно. Но я вспомнил качалку, и тут же заныло вдоль позвоночника. Это нам обязательно предстоит, а как же? Нет... нет нам дороги в общину. Ладно бы, расстреляли сразу, и все, но ведь еще бить будут. Лучше уж так умереть...

— Слушай, Ланc... а может... нам сдаться? — спросил Арни в промежутках между хрипами. Я покосился на него.

— Тебе не дадут лекарства, — сказал я, — не дадут, Арни, и думать нечего. Это еще хуже.

Арни ничего не ответил. Я понял, что он думает. Точно то же, что и я. Пусть! Пусть не дадут ни лекарства, ни еды. Посадят в самую вшивую, холодную камеру. Пусть даже будут бить.

Но только чтобы не надо было больше двигаться, хоть что-то делать, куда-то идти и думать о чем-то... планировать...

Чтобы не надо было больше ничего за себя решать.

Чтобы больше не было этой ужасной, жестокой и мучительной, в сотни раз более жестокой, чем любой палач, этой невыносимой свободы!

А как, наверное, Арни это тяжело... Он, наверное, мечтает — просто остановиться, сесть куда-нибудь и ДЫШАТЬ. Цхарн с ним, с лекарством — просто ДЫШАТЬ. Заниматься процессом дыхания. И никуда больше не идти и не ехать. Даже побои, даже качалку, все можно пережить, ведь нас все равно оставят в покое, и можно будет просто дышать...

Если уж я мечтаю — просто ничего не делать. Никуда не идти... то что говорить об Арни.

Просто подчиниться кому-нибудь, даже тому, кто желает тебе зла и хочет тебя убить — просто подчиниться. Это ведь так легко!

Мы не привыкли к свободе, Таро, прости. Нас не воспитывали свободными. Мы привыкли всегда подчиняться кому-нибудь, мы не умеем решать за себя, искать для себя правильный путь, еду, ночлег... мы всегда были всем этим обеспечены, и сейчас нам невыносимо, невозможно, нестерпимо трудно.

Прости, Таро, мы не дойдем до Квирина...

И когда я окончательно понял, что оправдываюсь перед Таро, что-то оборвалось во мне. Что-то полыхнуло внутри ледяным огнем. Я разозлился. И я сказал Арни.

Очень, очень мягко сказал и тихо.

— Слушай, Арни... он умер. Мы должны дойти и жить за него. Иначе он умер зря, понимаешь? Иначе нет никакого смысла.

Копыта мягко касались тропинки, нас почти не было слышно. И птиц не было — холодно уже, только шуршала кое-где падающая последняя листва.

— Да, — сказал Арни наконец, — иначе мы были неправы... а мы теперь должны оказаться правыми. Мы должны... дойти... попасть на Квирин.





Я выяснил, что все же движемся мы правильно. Солнце на какое-то время показалось из-за туч, и мы определили, что идем на юго-запад. То есть туда, где и должна быть Балларега. Если все время придерживаться верного направления, рано или поздно мы до нее дойдем... может быть.

Уже стало смеркаться, когда мы вышли к широкому лугу, где стояли стоги сена.

— По-моему, тут уже можно и остаться, — предположил я. Арни что-то просипел. Мы слезли с лошадей.

Я не знаток, но кажется, их нужно какое-то время подержать привязанными, а потом напоить. Я привязал лошадей, потом устроил Арни в стоге сена. Он согнулся в три погибели и занялся ДЫХАНИЕМ. Я оставил его в таком положении и пошел искать воду. Мне снова повезло — довольно близко от поляны я нашел лесное озерцо. С другой стороны, еще ближе, проходила довольно крупная грунтовая дорога.

Я проведал Арни, взял лошадей и повел их к водопою. Моя спасительница оказалась светло-серой низкорослой кобыленкой, длинная белесая челка падала ей на глаза. Лошадь Арни была более высокой и стройной, темно-рыжей, почти гнедой масти.

Лошади напились. К этому времени уже совершенно стемнело. Я отвел их на луг, расседлал, оставив только уздечки, и привязал к небольшому частоколу возле одного из стогов. Лошади с энтузиазмом принялись щипать сено.

Кажется, наши спасительницы были устроены и даже накормлены. Чего никак нельзя сказать о нас. Я вернулся к Арни.

Он дышал. Это было слышно за несколько шагов. Я вскарабкался в нему, в согретую летним солнцем середину стога.

Можно сказать, нам повезло. У нас ведь теперь ни одеял, ни ножей, ни зажигалки, ничего... совсем ничего. Но сегодня мы, по крайней мере, можем поспать в тепле.

Мы поговорили немного. Арни слова давались с трудом, да и не хотелось ни о чем говорить. Оба мы смертельно устали. И жрать хотелось. И еще больше, чем жрать, хотелось курить. Сенсар. Мне казалось, что сухие травы пахнут сенсаром. Но это не успокаивало, а наоборот, хотелось курить еще больше.

Я закрыл глаза, надо спать, пока есть возможность. Хрип Арни гремел у меня в ушах, словно микрофоном усиленный. Ничего, заснет — ему будет легче. Сколько же суток можно вот так задыхаться? Господи, какое безумие...

Бог есть любовь.

Лицо Таро в сумерках трудно различимо, но я и так знаю каждую его черточку. Смуглое, темноглазое, родное лицо. Глаза блестят. Бог есть любовь. Я верю, что на Квирине есть любовь. Мне отец говорил. Там все совсем иначе.

Я открыл глаза.

Да нет же, это безумие. Я просто сплю. Я проснусь, и услышу глуховатый низкий голос Таро. Он здесь, он пошел проведать лошадей... или поискать чего-нибудь съестного.

Он лежит там на холодной твердой земле, скрючившись, прижав руку к простреленной груди, и кровь хлещет сквозь пальцы. Уже не хлещет, она уже вся выхлестала. В нем больше нет крови. Кровь ушла в землю, впиталась. Весной на этом месте вырастет особенно густая трава.

Таро, тебе, наверное, больно было умирать. И страшно... ты быстро умер, но это нам кажется быстро. Кому, как не нам знать, что время относительно. Когда ты висишь на качалке, секунда растягивается в час. А как идет время, когда ты умираешь? Ты успел понять, что не увидишь Квирин? Я знаю, ты думал в этот момент, что мы-то все же Квирин увидим. Ты умер, чтобы мы могли дойти. Ты держал в руках «Рокаду», пытаясь остановить их... мы смогли уйти. Ты понял, наверное, что правильно умер. А может, ты просто не мог ни о чем думать, это наверное, очень больно, когда сердце разорвано пополам, и из него хлещет кровь.

Это так нелепо, это дико... мы не можем быть вдвоем, нас же трое. Мы как дети, потерявшие маму, мы заблудились в лесу. Еще вчера все было так хорошо. Мы были так счастливы, и Боже мой, не понимали этого. Я понял только на рассвете, когда ты сказал мне, что Бог есть любовь. Я понял, что вот сейчас мы и счастливы, потому что мы втроем, мы все вместе. Я только не знал тогда, что счастье на этом и кончится, что больше никакого счастья уже не будет. Тебя уже не будет.

Хрип Арни как-то изменился. Это уже не хрип, это всхлипывания какие-то... я испугался. Сколько можно вот так задыхаться, может быть — это уже конец? Я потряс Арни за плечо.

— Ты что? Ты дышишь? Арни?

— Я... да.. — прошептал он. И я понял, что он дышит. Он просто плачет.

Так же, как тогда, в первый раз, когда мы были маленькими. Когда я спросил «ты чего?», а он ответил: «Хочу к маме».

— Я тоже хочу к Таро, — сказал я. Арни, кажется, понял.

— Мы... дойдем... Ланс... мы должны.

Мы по-прежнему втроем, Таро, подумал я. И мы дойдем, потому что мы должны это сделать для тебя. Теперь — для тебя.





Я проснулся оттого, что Арни ворочался рядом со мной. Белесый свет уже проникал снаружи. Утро?

— Ты чего? — спросил я.

— Отлить, — объяснил Арни. Наконец хрип и возня стихли, Арни удалился. Я снова задремал.

Через некоторое время проснулся, словно от толчка, что-то будто подбросило меня. Уже выбираясь из стога (холод накатил волной, ожег дыхательные пути, ударил в лицо), я понял — шум мотора. Шум отъезжающей машины.

Я забыл о холоде. Нечувствительно меня вынесло на дорогу. Я еще успел увидеть дымок — машина удалялась... Арни...

Я бросился к лошадям. Разумеется, их не было. Ноги мои ослабели.

Арни бы давно уже вернулся... выстрелов я не слышал. Они забрали Арни с собой. Трудно ли его взять, он сейчас слабее пятилетнего. Теперь я видел следы на земле, совершенно четкие отпечатки ботинок... не наших ботинок. Копыта... лошадей увели. Значит, Арни тоже...

Странно, но я успокоился довольно быстро. Я понял, что без Арни ни в какую Балларегу не пойду. Одному мне нечего делать ни на Квирине, ни вообще где-либо еще. Я буду искать Арни, скорее всего, конечно, я его не найду, а попадусь сам, ну и ладно... в любом случае я буду искать Арни.

Первым делом я обошел окрестности. Возможно, это опасно... Если они забрали Арни, могли и меня искать, мог кто-нибудь остаться здесь. Но мне на это было наплевать. Я даже покричал на всякий случай.

Арни, конечно, не было.

Мне оставалось только идти за ним по дороге... Дорога обязательно приведет в какую-нибудь Общину, и там, вероятно, есть шанс найти Арни. Я старался не думать, что буду делать, если встречу развилку.




Я шел не более часа. Развилка мне все же попалась, и недолго думая, я выбрал более широкую и накатанную дорогу. По второй явно машины давно не ходили. И вскоре этот путь привел меня к высокому жестяному забору.

Супермен, подумал я. Агент Беши. Сейчас всех тут замочу, освобожу Арни, захвачу самолет и на нем мотану в Балларегу...

Я стал медленно обходить вокруг забора. Не бывает забора без дырок и слабых мест, это мы еще в детстве усвоили. Пистолет оттягивал мне рубаху. Ремня я не ношу, мой давно уже порвался, а новый не выдали еще.

Может, тут и нет Арни, конечно... найти бы кого-нибудь, спросить.

— Стой! Руки вверх!

Надо же так глупо влипнуть, думал я, поднимая руки. Часовой уже подошел ко мне, остановился опасливо в нескольких шагах, наставив на меня короткое дуло.

— Оружие есть? — спросил он, — на землю!

Оружие-то есть, а патронов все равно нет. Я бросил «Рокаду» наземь. Теоретически, наверное, можно было бы его треснуть рукояткой... ерунда это все, у него автомат настоящий, и наверняка ему приказано стрелять, если что.

Часовой подошел и обыскал меня. Потом велел повернуться и идти вперед. Временами дуло утыкалось мне между лопаток, и это было неприятно. Мы дошли до ворот, часовой переговорил там с кем-то. Через минуту прибежала пара охранников в серой привычной форме с треугольниками, с наручниками у пояса. Один из них туго защелкнул наручники на моих запястьях. В таком виде меня повели в здешнюю тюрьму.

Мы шли через территорию всей общины. Община здесь была взрослая, не юношеская. Нам попалась молодая мамаша с грудным младенцем на перевязи, какой-то дед возился с мотоcкаром и даже не посмотрел на нас. Остальные, видимо, были на работе. Я заметил, что здания здесь, как обычно, стандартные, пятиэтажные, недавно выкрашены в блекло-красный цвет, краска выглядела еще новенькой.

Мы подошли к зоне, обнесенной колючей проволокой, за которой виднелись несколько точно таких же стандартных зданий. Охранники предъявили что-то у входа, меня провели вовнутрь. Действительно, нормальные общинные здания, тоже свежевыкрашенные, только разве с той разницей, что на балконах и окнах — никаких занавесок или горшков с цветами, окна во многих местах забраны решетками.

В одно из этих зданий мы вошли. Дальше потянулась довольно нудная процедура. Я еще ни разу ее не проходил, но почему-то она показалась мне знакомой и даже будто привычной. Меня раздели, отсканировали номер, обыскали, потом снова велели одеться. В следующей комнате человек в форме Хранителя расспросил меня: имя, номер, община, год рождения, специальность, причина побега... я отвечал на все вопросы, тем более, что о друзьях Хранитель вообще ничего не спросил. Да и чего скрывать-то? Я не настолько наивен, чтобы надеяться отсюда убежать.

К тому же все эти вопросы были пустой формальностью: как только сняли мой номер, остальное легко можно узнать из сетевой базы данных.

Мне даже не было страшно... хотелось спросить, не здесь ли Арни, но спрашивать, разумеется, было бы очень глупо. Думаю, если бы прямо из этого кабинета меня повели на расстрел, у меня даже ничего не шевельнулось бы внутри.



Мы с охранником поднялись на четыре этажа выше, он открыл передо мной одну из камер. Я шагнул вовнутрь. И тотчас же увидел Арни.

Он лежал на низеньких нарах на животе, подогнув под себя ноги. Куртка валялась рядом, а рубашка вся промокла, потемнела и прилипла к спине. Несколько секунд спустя я сообразил, что это кровь. Его били тут без меня.

Время уже, наверное, послеобеденное. Я шел по лесу довольно долго.

Хрип был не очень громкий, но слышный. По крайней мере, он жив. Я подошел и хотел тронуть Арни за плечо, но побоялся задеть раны. Да и стоит ли его будить сейчас... ведь он спит — или без сознания, иначе он бы обернулся на звук.

Пусть отдохнет пока. Раз уж смог заснуть... в нашем положении сон — лучшее времяпрепровождение.

Я просто сел на другие нары, стоявшие у противоположной стены. Камера была крохотной, проходец между нарами всего локтя с полтора. Не проход, а протиск.

Подумав, я накрыл Арни курткой. Лучше, когда тепло... На затылке его белые волосы тоже слиплись от крови. Господи, да что же с ним делали все это время.

Я тоже повалился на нары. Раз уж не запрещают, лучше полежать. Незаметно для самого себя я заснул.

Проснулся от шороха рядом. Арни кое-как повернулся на бок, лежал скрючившись и смотрел на меня.

Лицо у него было теперь совершенно черное... нет, лицо серо-синее, а вокруг глаз черные круги, глаза у него были как у лемура — огромные, круглые, еще и проваленные. Губы синие, и из них со свистом часто-часто вырывался воздух. Вдобавок губы у него опухли, и из угла рта тянулась засохшая дорожка крови, и на скуле был большой кровоподтек. И страшно выглядела на этом измученном лице улыбка — словно улыбка скелета.

— Привет, Арни, — сказал я. Кажется, голос не дрогнул. Губы Арни расползлись еще шире.

— Привет... думал, я тебя не увижу уже, — он перестал улыбаться, — хотя лучше бы ты шел в Балларегу.

— Какая уж теперь Балларега, — проворчал я. И подумал, что ведь наверняка нас слушают. Надо поосторожнее. Скрывать нам особенно нечего... кроме того, что мы собрались на Квирин. Хотя и это, ну узнают, какая разница... ну будем мы не бешиорскими агентами, а квиринскими. Захотят — все равно найдется повод к расстрелу, нет — все равно отправляться в штрафную общину.

— Ты меня искал, что ли? — спросил он. Я ответил утвердительно.

— А меня спрашивали, где ты, где Таро... ну про Таро они, наверное, поверили, что он мертвый... его тело же нашли. А про тебя нет, видишь... — он снова улыбнулся беспомощно, — меня когда взяли там, где мы спали, я сразу наврал, что тебя нет, что тебя еще раньше убили. Они поискали немного и ушли. Не нашли тебя... А ты, значит, поперся меня искать.

— Арни, Арни... ну и дурак же ты. Куда же я без тебя идти должен? Ладно уж, какая теперь Балларега. Слушай, как ты концы тут не отдал? Тебя же били...

— Еще и на качалке рвали, сволочи, — сказал Арни, и меня передернуло.

— А если бы ты загнулся?

— Не, — Арни покачал головой, — видишь, я читал, когда большой страх или вообще стресс, то выделяется адреналин, и, в общем, дыхание лучше становится. Поэтому так просто я не могу задохнуться. Я как только почувствую, что кранты, мне страшно становится, и сразу адреналин выделяется. Видишь, я сейчас даже лучше дышу.

Он помолчал.

— Неохота умирать от удушья... плохо это. Страшно. Лучше бы уж расстреляли. Слушай, тут попить нету чего-нибудь?

Я осмотрелся. В углу, как положено, стояло отхожее ведро, а в другом углу — ведро с водой, с привинченной кружкой. Я осмотрел воду, понюхал — вроде, чистая. Напился сам. Мне, оказывается, тоже жутко пить хотелось. Потом я открутил кружку от ведра, это оказалось несложно, набрал воды и напоил Арни.



Нас никто не трогал. Мы лежали и тихо разговаривали о разных вещах. Нам было даже хорошо. Жрать уже не хотелось, только светлое воспоминание о сенсаре еще мучило. Мне уже до такой степени курить хотелось, что все вокруг казалось темноватым каким-то (это несмотря на бьющее в окно солнце), и голова начала болеть. Не знаю, как Арни, об этом мы не говорили. Однако с дыханием у него постепенно становилось хуже.

Мы дошли, похоже, до такой стадии истощения, когда человеку становится все безразлично. Например, собственная судьба. Теоретически я понимал, конечно, что все может быть, что неизвестно, что нам предстоит. Однако страха никакого не было. Я даже пытался заставить себя думать о чем-нибудь плохом, бояться, но никак не мог, словно поверить не мог, что может быть еще хуже. Через полчаса нас могли бросить, к примеру, на качалку, но полчаса были слишком отдаленным будущим. Мы научились (как и сказано в «Заветах Цхарна») жить текущей минутой. Сейчас можно было лежать... просто лежать, не двигаться, никуда не идти, в тепле и даже на чем-то вроде кровати. И не заботиться о будущем... И это уже было хорошо. На нас даже какая-то эйфория напала. На фоне общего отупения. О Таро мы не думали, о Баллареге тоже... а болтали о всякой ерунде. Как в прошлом году на сборах рыбачили, и Арни в воду свалился. Как наш этаж в сотаку у второго выиграл. О еде разговаривали, когда мы что пробовали — молоко парное в деревне, опять же на сборах, уху, а лесные курята, запеченные в глине, помнишь? А хлеб только что испеченный? А картошка в золе? А помнишь, как мы эту картошку воровали? Я думал, точно административку заработаем, а ведь ничего, пронесло... Про школу тоже вспоминали.

Солнце уже не било с такой силой в окно, и даже начало слегка темнеть. Осень, темнеет уже рано. И в один прекрасный миг открылась дверь, и чья-то рука просунула и поставила на пол две миски, накрытые большими кусками хлеба.

Я даже не поверил вначале. Так естественно казалось, что здесь нам предстоит только мучиться и умереть. А нас тут еще и покормить решили. Хотя это же понятно, что в тюрьме должны кормить. Порядок такой.

Мы оба слетели с нар, даже Арни, хотя он тут же согнулся и застонал.

— Лежи, — сказал я, подал ему миску, потом взял свою.

Похлебка была отвратительная на вид, что-то такое темное, овощное с перловыми крупинками. Но вкуса мы не замечали. Да и какая разница, с хлебом-то... с целым большим куском настоящего черного хлеба. Мы старались есть медленно, но это не очень получалось. Наконец я поставил пустую миску на пол и повалился на нары в изнеможении, чувствуя себя до предела объевшимся.

— Черт, живот болит, — пробормотал Арни. Мы полежали некоторое время, я лично чувствовал полное блаженство. Еще косячок бы конечно курнуть... но сейчас даже жажда сенсара как-то отступила. Я даже задремал.

Позже к вечеру в камере зажглась тусклая желтая лампочка. Еда пробудила во мне жажду деятельности. Я встал, заставил Арни тоже подняться, безжалостно отодрал присохшую рубашку от его спины и стал осматривать раны. Арни стонал и охал. Переломов, кажется, не было, хотя ребра внушали мне определенное опасение. Я вспомнил, что раны рекомендуется промывать чистой водой, тут же намочил свою рубашку (сойдет и куртка на голое тело) и занялся Арни. Наконец я напялил на него заскорузлую рваную рубашку и уложил, накрыв курткой и еще одеялом сверху.

— Ох, никогда не подозревал в тебе скрытого садизма, — простонал Арни.

— Дурак, для тебя же стараюсь... хочешь, чтобы все загноилось? — буркнул я. Свою мокрую рубашку я просто выжал и повесил сушиться на краешек нар.




Нас не трогали до утра. Но мы не то, чтобы очень хорошо спали. Арни стало хуже ночью. Я присел было к нему, посидел немного, но он сказал:

— Какого черта... ты же не поможешь... ложись, хоть поспи.

Он был прав. Помочь я не мог, развлечение ему никакое не требовалось. Я заснул, потом проснулся и лежал, слушая дыхание Арни. Иногда хрипы как будто прекращались, и я знал, что это значит — совсем плохо. Значит, он уже совсем не может выдохнуть. Если он начинал хрипеть, звучало это страшно, но я понимал, что хрип — признак жизни, все-таки воздух проходит через сжатые бронхи. Однажды Арни позвал меня.

— Ланс...

Я вскочил, бросился к нему. Дыхания почти не было слышно, это значит — он дышал на пределе.

— Ланс, скажи им... боюсь... прости, боюсь я, — Арни, кажется, плакал. Как до сих пор эта простая мысль не пришла мне в голову? Откуда им знать, что у Арни астма, они же не врачи, будут они к его дыханию прислушиваться. Я слетел с нар, забарабанил в дверь. Через минуту примерно дверь приоткрылась. Заспанный охранник уставился на меня.

— Ты чего? По башке захотел?

— Послушай, — я старался говорить как можно убедительнее, — у этого парня астма. Он уже несколько дней задыхается. Ему совсем плохо. Вызови, пожалуйста, врача или фельдшера! Пожалуйста, а то ведь он умрет.

— Иди ты, — охранник захлопнул дверь.

— Ладно, ничего, — пробормотал Арни еле слышно. Но я снова постучал. Подождал, потом постучал сильнее. Дверь снова раскрылась.

— Ты хочешь, чтобы он умер прямо тут? — спросил я.

— Да сдохните хоть все, хвосты обезьяньи! — сказал охранник и попытался закрыть дверь. Я в отчаянии подставил ногу. Даже заметить не успел, когда он поднял дубинку и замахнулся — только искры из глаз полетели, и я оказался на полу.

Когда я пришел в себя и сел, потирая шишку на лбу, дверь снова приоткрылась.

— И запомни, дерьмо мула, если ты еще раз постучишь, вы оба отправитесь в карцер, ясно?

Я ничего не ответил, но охраннику, видимо, этого хватило.

— Не надо, Ланс, — сказал Арни, — не надо, все обойдется... прости. Я чего-то испугался.




Наутро Арни стало чуть-чуть лучше, по крайней мере, на тот свет он уже не собирался. Я под конвоем вынес парашу, принес ведро чистой воды. Потом нам притащили что-то вроде завтрака — кусок хлеба и несладкий чай.

Арни, повеселевший и слегка оправившийся, сидел на нарах по-турецки и поглощал завтрак. Уже лучше, подумал я, вчера он и повернуться не мог без стона. Впрочем, что я... сам недавно это пережил. На второй день всегда лучше. А раны поверхностные, синяки — это не страшно.

После завтрака вошел охранник, не ночной, незнакомый, и вызвал.

— Номер 128б-218.

Я покорно встал, протянул руку. Охранник отсканировал номер, показал дубинкой в коридор — проходи, мол. Я оглянулся на Арни. Чем он мог мне помочь? Или я — ему? Он медленно поднял руку — пальцы, сжатые в грязный, окровавленный кулачок. Держись, мол.

... Охранник привел меня в какой-то совершенно незнакомый кабинет. Здесь сидел Хранитель, но рангом повыше, чем вчерашний. Ничего так, симпатичный даже дядька. Охранник застыл за моим табуретом.

Хранитель устремил на меня взгляд и некоторое время изучал мое лицо.

— Двести восемнадцатый, — сказал он наконец, — ну что ж... ваша история мне известна. Ваш приятель убит... слушай-ка, объясни мне, зачем вам понадобилось бежать.

Я молчал, собираясь с мыслями.

— Вам не хватало чего-нибудь? — спросил он, — я сделал запрос в вашу общину и ничего не понял. Передовики, образцовые ребята... в чем дело-то?

Интересно, это такой новый прием — притворяться «своим дядькой»?

— Куда вы бежали?

— В Балларегу, — я выдохнул.

— Зачем?

— У нас там родственник... то есть не у нас, а у Таро. Ну, который погиб. Он обещал, что этот родственник нам поможет, документы новые сделает, мы в столице будем жить. Адрес я не знаю, — поспешно добавил я, — имя тоже... Когда Таро погиб, мы думали сдаться, но так получилось, что...

Хранитель долго молчал, изучая мое лицо.

— Мы не убивали никого, — добавил я, — у меня был пистолет, но патронов не было. Арни... ему очень плохо. Двести двадцатый, — пояснил я, — у него астма. Пожалуйста, направьте его в больницу. Пусть ему хоть укол сделают. Ведь нас теперь судить будут, да?

Зачем я ему все это говорю? Сейчас потащит ведь на качалку, выяснять имя мифического родственника. Или Арни будет допрашивать, но Арни тоже должен сообразить, что нельзя говорить ничего о Квирине.

— Почему вы решили бежать? — спросил вдруг Хранитель, — мне просто интересно, почему?

Я медленно выдохнул.

— Наш старший воспитатель... у нас в общине украли секретные документы. И он подумал на нас. Нас хотели судить как шпионов. Но это неправда.

Может быть, это не следовало говорить... я уже не знаю, что можно говорить, чего нельзя.

Я посмотрел на Хранителя. Странно, мне показалось, во взгляде его мелькнуло что-то вроде жалости. И понимания. Или это у меня галлюцинации начинаются?

— Иди, двести восемнадцатый, — сказал он холодно, — я связался с вашей общиной. Вы поедете обратно. Иди.




Меня привели в камеру, а минут через пять забрали Арни. Примерно через полчаса он вернулся, сильно повеселевший и — удивительно! — его больше не сопровождали тяжелые свистящие хрипы. Он дышал совершенно нормально.

— Великий Цхарн, — он сел на свои нары, — какое это счастье, как это чудесно — когда можно просто нормально дышать! Ланс, честное слово, ты так много теряешь в жизни. Когда после приступа снова можно дышать, это... это ни с чем сравнить нельзя!

— О чем тебя спрашивали? — поинтересовался я.

— А меня не на допрос брали. Я был в больнице, мне укол поставили, видишь? — Арни показал свежепроколотую дырку на тыльной стороне кисти.

Значит, мне все-таки не показалось... Хранитель и вправду оказался «нормальным дядькой».

Нам принесли обед, а через некоторое время велели собираться, даже сообщив, куда именно — на поезд, отправляться в Лойг, где с нами и разберутся. Руки нам оставили свободными, слава Цхарну, мы вышли во двор и влезли в закрытый фургон вместе с двумя охранниками. Фургон долго трясся по дороге, остановился, мы вылезли и почти сразу оказались на перроне. Здесь, вероятно, нас должны были передать Дорожной Охране. Пока мы остановились у какой-то опоры в ожидании поезда.

Народу было немного, практически совсем не было. Нас ведь должны были везти не в пассажирском составе, и сейчас мы стояли в грузовой части вокзала. Я где-то слышал, что к грузовым поездам часто прикрепляют спецвагоны, вот в таком, видимо, нам и предстояло ехать. Слева перрон был пуст, справа стоял товарняк.

Охранники курили сенсар. Этот остренький терпковатый запах ни с чем не спутаешь. Я глотал слюну и наконец не выдержал.

— Дай затянуться, а?

Парень, уже накурившийся, был настроен благодушно. Он протянул мне свой бычок. Я сделал несколько жадных затяжек. О, какой кайф! Как сразу проясняется в голове... и небо кажется не серым уже, а голубым, все краски становятся ярче, все линии четче. Титаническим усилием воли я выдрал бычок изо рта и протянул Арни. Тот заколебался... видно, хотел отказаться (рискованно это, вдруг приступ снова), но не мог найти в себе сил. Его рука потянулась за косячком как-то странно, выписывая зигзаги по воздуху. Все же он взял сигаретку и закурил.

Может быть, если бы мне не достался этот косяк, так ничего дальше и не произошло бы. Нас мирно отвезли бы в Лойг, судили, отправили в штрафную общину или убили бы.

Один из охранников сказал второму, кряжистому белобрысому пареньку.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29