Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Наследие последнего тамплиера. Кольцо

ModernLib.Net / Триллеры / Молист Хорхе / Наследие последнего тамплиера. Кольцо - Чтение (стр. 11)
Автор: Молист Хорхе
Жанр: Триллеры

 

 


Я сдержанно засмеялась. Заметив мой сарказм, Ориоль отвел свои синие глаза, так волновавшие меня. Пристально посмотрев на него, я ощутила на губах привкус соли — память о моем первом поцелуе. Но он, кажется, не разделял охватившего меня волнения и как ни в чем не бывало продолжал разглагольствовать.

— История зависит от того, кто ее пишет, но факт в том, что Венеция выделила гораздо больше кораблей, чем вся Испанская империя, включая не только Каталонию, Валенсию и Майорку, но также Неаполь и Сицилию. — Ориоль был так захвачен прошлым, что, в сущности, не замечал меня. Галера вызывала у него почти сладострастное чувство, и он откровенно любовался ею. — Модель корабля за шестьсот лет претерпела очень мало изменений, — продолжал просвещать меня Ориоль. — В Византии около тысячного года галеры уже имели формы, подобные этим, что было наивысшим достижением строительства боевых кораблей древности. При сооружении галер использовали те же технологии, что и при строительстве римских тиррен, а еще раньше — греческих и финикийских судов. Вообще суда подобного типа господствовали на Средиземном море в течение двух тысяч лет. Такое судно проектировалось как быстроходное и предназначалось для нападения на вражеские корабли. Они таранили своей носовой частью их борт, хотя в Средние века носовую часть в основном использовали как мостик для абордажа судна противника. Судно, которое ты сейчас видишь, было вооружено пушками. Большая часть пушек устанавливалась в носовой части и лишь некоторые по бортам и на корме. Впрочем, артиллерия была тогда еще не очень мощной. Когда же пушки усовершенствовали, галеры как боевые корабли исчезли. В самом деле, если уж появилась возможность потопить вражеское судно артиллерийским огнем, зачем рисковать собственным кораблем?

Галера Арнау д'Эстопиньи была из тех, что получили прозвище «незаконнорожденные», ибо приводилась в движение как с помощью весел, так и парусов. Ее оснащали двумя большими парусами и тридцатью шестью скамейками на трех гребцов каждая. На той, что ты видишь сейчас, тридцать скамеек, и на каждое весло приходилось по четыре раба. Весла применялись только в бою, когда приходилось спешить, или при отсутствии ветра. Вообрази! Семьдесят два весла одновременно ударяют по воде! Для того чтобы все опускали и поднимали весла разом, барабанная дробь определяла ритм. — Глаза Ориоля выражали душевный подъем. Он словно видел воочию, как корабль д'Эстопиньи, разрезая килем морскую гладь, на полной скорости врезается во вражескую галеру. — Он был самым быстроходным судном своего времени.

Я внимательно слушала Ориоля. Говорил он вещи интересные, но особое очарование этому рассказу придавала его личность.

Мы обошли галеру, видя лишь деревянный каркас ее остова. В нескольких местах отсутствовали доски, что позволяло посетителям осмотреть внутреннюю часть и оборудование. Мы остановились возле кормы, и мне очень понравился бак с причудливыми украшениями, казавшийся с уровня земли высоко поднятым.

— На «Санта-Коломе» никаких украшений не было. Сейчас перед тобой флагманский корабль. Им командовал дон Хуан Австрийский, брат императора германо-испанской монархии, второй человек в государстве и самый богатый в мире. Галеру Арнау д'Эстопиньи, надо полагать, украшал только красный расплющенный крест или патриарший крест тамплиеров, изображенный на корме и на щитах, которыми прикрывались воины и арбалетчики.

Мы поднялись на несколько лестничных пролетов и вышли на платформу, размещенную над первыми скамейками для гребцов, оказавшись на уровне так называемой рубки, командного пункта корабля. Там во время плавания находились офицеры, а также штурман и кормчий. Они держались отдельно от гребцов и от надсмотрщиков, заставлявших рабов исполнять приказы.

Отсюда было видно всю весельную и носовую часть корабля. Аудиовизуальное устройство, запрограммированное на автоматическую работу, начало показывать работу гребцов галеры на экране, расположенном у нас над головами. Все это спроецировали так, что нам казалось, будто гребцы сидят на скамейках реального корабля.

И тут случилось это. Я сразу же поняла и подумала: кольцо, снова кольцо.

Изобразительный и звуковой ряды ролика были заглушены образами и звуками, возникшими в моем воображении, но превосходящими реальность.

Я слышала барабанную дробь, определяющую ритм для гребцов, плеск воды при погружении в нее весел, чувствовала резкий запах пота гребцов, одетых в лохмотья. Я ощущала порывы ветра, видела голубизну неба и воды, белые барашки на гребнях волн. День был солнечный, но море волновалось и корабль покачивало.

Впереди шла другая галера. На верхушках ее мачт развевались зеленые флаги ислама, а на наших мачтах реял боевой вымпел тамплиеров-моряков — черный штандарт с белым черепом.

Надсмотрщики ходили между скамьями гребцов, угрожая бичами тем, кто не слишком энергично работал веслом, а человек, поднявшийся на грот-мачту, что-то кричал. Я услышала голос, возможно, свой собственный, который умолял выстрелить из катапульт.

Мое сердце учащенно забилось, и я крепко сжала рукоятку меча, висевшего у меня на поясе. Я понимала, что многие скоро умрут, возможно, и я.

Вражеский корабль попытался уйти от нас на веслах, одновременно поднимая паруса, подобно тому, как мы сделали это несколько раньше. Но уверенности в том, что мы догоним их, у меня не было.

— Налечь на весла! — кричала я.

И этот приказ был повторен всеми надсмотрщиками. На спины рабов, не успевавших выдерживать заданный ритм, посыпались удары бича. Рабы хрипели, когда весла опускались в воду, и судно прибавляло ход. Каждый удар кнута сопровождался криками боли. До меня доходил тяжелый запах тел, теперь усилившийся. Его гнало движение воздуха со стороны носа, и я поняла, что улавливала его и раньше, находясь в трансе. Поняла, что дополнительный оттенок этому запаху придает страх, чуть заметный и омерзительный.

Расстояние до нашего приза сокращалось, но их корабль был так же быстроходен, и снаряды из наших метательных орудий не достигали его. Коридор у носовой части «Санта-Коломы» был заполнен арбалетчиками, готовыми открыть стрельбу по сарацинам. Один выпустил стрелу, и она впилась в деревянную обшивку кормы вражеского корабля, однако при такой дистанции риск промахнуться был очень велик, и я приказала экономить стрелы.

В этот момент мавры раскрыли рубку, и матрос, сидящий на грот-мачте, закричал: «Нафта!» Небо прорезали полосы дыма, и вокруг нашего корабля начали падать сосуды с горящей нефтью.

Солдаты прикрывались кирасами, малоэффективными против огня, однако рабы гребли ничем не защищенные, и между восемнадцатой и девятнадцатой скамьей с левого борта упал один сосуд. Он угодил в одного из этих несчастных, превратив его в огненный шар. Гребец взывал о помощи. Его товарищи издали тревожный вопль и бросили весла. Галера повернула направо.

Кормчий пытался выправить судно. Визг горящих людей вызывал дрожь, но ситуация не позволяла ни бояться, ни сочувствовать.

— Бросьте сухие листья в камбуз! — приказала я.

К подобному приему мы прибегали не впервые. Пока надсмотрщики и солдаты пытались потушить огонь, заливая его водой из ведер, матросы подняли из трюма мешки с сухими листьями и дегтем и бросили их в очаг, находившийся на двадцать третьей скамье, на которой не было гребцов. Благодаря свободному доступу воздуха в нем постоянно поддерживался огонь. Вскоре над кораблем поднялся столб черного дыма.

— Прекратить греблю! Весла в воду! — крикнула я.

Приказ передали по проходу между скамьями гребцов, корабль остановился. Огонь уже взяли под контроль, когда марсовый прокричал, что корабль сарацин разворачивается. Дымовые линии, оставляемые их снарядами, на короткое время исчезли, но, встав напротив нас, они возобновили стрельбу — на этот раз из коридора в носовой части галеры. Наши надсмотрщики быстро сняли кандалы с раненых и умирающих гребцов, и гребцы-добровольцы, так называемые бонавоглис, заняли их места. Наша галера, закрытая плотной дымовой завесой, поддерживаемой моряками, напоминала корабль, получивший непоправимые повреждения, а на самом деле была готова к бою.

Вражеский корабль приблизился к нашему правому борту, забрасывая нас огнем и стрелами; сарацины намеревались воспользоваться нашим замешательством и нанести нам поражение. Они никогда не осмеливались брать на абордаж корабли типа «Санта-Коломы», не уничтожив предварительно часть его экипажа. Мои люди метались в дыму, словно произошло нечто по-настоящему серьезное, и мавританские короткие копья уже достигали нашего деревянного корпуса, а также гребцов первых скамей. Те начали кричать.

Мы находились метрах в двухстах от врагов, когда я распорядилась:

— Пускать стрелы! Грести!

Когда приказ услышали в носовой части, зазвучал барабан, а также удары бичей и жалобные крики. Взметнулась туча стрел и обрушилась на противника. Вскоре крики послышались и на вражеской галере. Они еще больше усилились, когда один из наших камней упал на их палубу.

Сарацины не поняли, что их ввели в заблуждение, пока наша галера не рванулась вперед. Дым от очага, огонь в котором перестали поддерживать, уходил назад. Тогда сарацины совершили еще одну ошибку. Чтобы избежать столкновения, они развернулись налево, но благодаря силе наших гребцов мы ударили их галеру носовой частью, отчего у врагов, с их правого борта, возле рубки, полетели доски и щепки. Между тем наши арбалетчики приготовились и пустили стрелы второй раз. Теперь дистанция сократилась, и они стреляли точнее по воинам и офицерам, стараясь не попадать в гребцов, которые наверняка были рабами-христианами.

По команде «На абордаж!» наши воины бросились через проход на носу с криками «За Христа и Деву Марию!» и легко перепрыгнули на вражескую галеру. Несмотря на потери от стрел и сабельных ударов мавров, мы, забыв о солдатах, сосредоточившихся в основном на носу, со всей силой обрушились на вражескую рубку, где быстро обезглавили всех офицеров и охранников. Когда все наши бойцы оказались на борту вражеского судна и начали двигаться по проходу между скамьями гребцов к носу, а гребцы вражеской галеры начали восторженно приветствовать нас, я поняла, что мы одержали победу.

Преисполнившись радости и гордости, я издала победный клич. И тут же поняла, что нахожусь в музее. Прошло лишь несколько секунд. Ориоль говорил:

— …суда с высоким бортом, подобные каравеллам Колумба, во времена Арнау тоже использовались. Но использовались они либо как грузовые, либо как торговые. Эти суда ходили только под парусами, а их корпуса с большей осадкой могли вмещать тяжелые грузы. Предшественниками подобных судов были так называемые «кока», «урка», «каравелла» и целое семейство более мелких судов с общим названием «фуста». Что же касается галер, то среди них мы можем встретить более двенадцати различных типов, от уксеров до сахетий, рампис, лондро…

Я ухватилась за перила, села на пол и положила руку на грудь. Сердце у меня учащенно билось, мне не хватало воздуха…

— Что с тобой? — встревожился Ориоль, прерывая свою лекцию.

— Это опять произошло, — пробормотала я, восстанавливая дыхание. — Это кольцо.

ГЛАВА 31

Пережив это мучительное событие, я ожидала, что Ориоль поймет меня. Верила в его восприимчивость, полагая, будто он знает, что это странное кольцо способно совершать с людьми. Я не думала, что именно Ориоль станет действующим лицом моего очередного кошмара.

Мы задержались, и я рассказала ему о случившемся. Решив, что мое состояние более или менее стабилизировалось, и пожелав развлечь меня, Ориоль сказал, что ему хочется показать мне место, представляющее особый интерес. Мы пересекли какой-то проспект и попали в микрорайон старинной застройки, где раза два свернули на другие улицы, и наконец он завел меня в маленький бар. Бар, безусловно, был особенным. На его стенах висели полки, заставленные бутылками, покрытыми многолетним слоем грязи, и несколько таких же грязных картин, на которых были едва различимы изображения курящих женщин, смотревших на посетителей с брезгливым отвращением. Вырезки из газет подтверждали, что место это и в самом деле особое. Здесь звучала французская музыка, доносившаяся из старого радиоприемника.

— Этот бар называется «Пастис», — сообщил Ориоль, заказав одноименный напиток, похожий на разбавленный водой анисовый ликер.

Вероятно, Ориоль намеревался поднять мне настроение этой бурдой, но я подумала, что мы избрали не тот путь. При одной мысли о том, что мне пришлось пережить в доке, у меня по телу пробегали мурашки, и я невольно посматривала на кольцо с огромным кроваво-красным камнем, возможно, в надежде увидеть призрак старого тамплиера, обитающего в нем.

— Мне нравится легенда, связанная с этим местом, — сказал Ориоль, отвлекая меня от моих мрачных размышлений. Он пробежал взглядом по убогому помещению, и в его глазах я заметила ту же ностальгию, что и в музее, когда он предавался воспоминаниям о великих сражениях средневековых кораблей и о героях, утонувших в Средиземном море. Теперь, под впечатлением увиденного, Ориоль собирался рассказать мне еще одну старую историю. Таков уж был Ориоль. Ему нравилось жить в прошлом. Но вспоминает ли он волны, шторм и поцелуй?

— Этот бар основал в 1947 году Кимет, представитель богемы, художник-любитель, приехавший сюда из Парижа, куда в конце Второй мировой войны эмигрировал из Африки. Там он пытался добиться такого же успеха, как Пикассо и Хуан Грис. В то время Париж еще оставался столицей искусства, а Нью-Йорк лишь мечтал стать ею. Вместе с ним появилась некая Карме, энергичная жительница Аликанте, якобы его кузина. Она превосходно держалась, у нее был хороший характер. Карме страстно любила Кимета и считала своего «мальчика» талантливым художником. Карме работала в барах, убирала в них, бралась за любое дело, лишь бы заработать обоим на жизнь. Однако картины Кимета, выполненные в отвратительной экзистенциалистской манере, не продавались. Да и кому захотелось бы повесить у себя в гостиной столь удручающие произведения?

Я прихлебывала жидкость, заказанную Ориолем, и смотрела на полотна, покрытые табачной копотью. Женщины с пустыми взглядами, рядом с ними такие же пустые бокалы, курящие мужчины. Женщины на улице, очевидно, проститутки, ожидающие клиентов. Я заметила, что район, куда меня привел Ориоль, был старым чайна-тауном, пристанищем самых дешевых проституток в городе. Я кивнула, ибо никогда не повесила бы такого в своей квартире.

— Разумеется, Кимет надеялся стать барселонским Тулуз-Лотреком пятидесятых годов и запечатлевал на холст в экзистенциалистской манере образы людей, окружавших его, — продолжал Ориоль. — Свои произведения он подписывал именем Пастис. В ту пору французской культурой восхищались, а англосаксонской пренебрегали. Буржуазия отправляла своих детей учиться во Французский лицей. — «Как маму и Энрика», — подумала я. — Кимет объединил группу друзей и постоянных клиентов в кружок маргиналов. Они слушали песни Эдит Пиаф, Монтана, Греко и Жака Бреля, пили пастис и рассуждали о последних тенденциях в столице мира. — Ориоль отхлебнул из своего бокала и огляделся, поле чего остановил взгляд на мне и доверительно сообщил: — Мой отец был завсегдатаем этого бара.

Я выдержала его взгляд. Уж не навернулась ли на глаза Ориоля слеза? Я подвинулась ближе к этому застенчивому интроверту, который эволюционировал в мужчину красивого, но непонятного. Любила ли я его? Чувствует ли он что-то ко мне? Чувствовал ли когда-либо в прошлом?

Мы молча смотрели друг на друга. Старые шансонье исполняли баллады о любви. Полутьма казалась мне интимной, хотя постоянные клиенты почти заполнили помещение.

Я воображала, будто Ориоль приближается ко мне и мы желаем друг друга. Во мне пробудилась тоска по его губам. Я видела свое отражение в зрачках Ориоля. Тринадцатилетнюю девочку, страстно добивающуюся его первого поцелуя во время сентябрьского шторма. Безумную женщину, надеявшуюся возобновить роман, давно разрушенный временем и расстоянием. То, что могло быть, но существовало лишь в параллельном мире моих сновидений. И я приблизилась к Ориолю еще на несколько миллиметров. Сердце мое неистово колотилось.

— Именно он привел меня сюда.

— Кто? — глупо спросила я.

Я словно внезапно очнулась, не понимая, где нахожусь, подобно тому как это было со мной в доке. Только на этот раз чары были навеяны Ориолем, а не кольцом.

— Мой отец, Энрик, — ответил он.

Ориоль сидел на том же месте, очень близко, но чары исчезли. Он рассеял их с какой-то целью? Испугался поцелуя, к которому взывали наши взгляды? Не осмелился? Или он и в самом деле гомосексуалист, как о нем говорили? Я пробежала взглядом по всем четырем стенам, чтобы скрыть тревогу.

— Именно он рассказал мне эту историю. Если почитаешь газетные вырезки на стенах, то увидишь, что эти истории отличаются друг от друга, но для меня остается единственной и хорошей рассказанная Энриком.

— Расскажи мне ее.

— Кимет был человеком выдающимся, обладал харизмой, привлекал людей; здесь собирались его друзья и постоянные клиенты. Но сегодня никто ничего не говорит о его недостатках.

— О недостатках?

— Да, кроме рисования, болтовни, употребления спиртных напитков, бокса и курения, он ничем не занимался. Ну, кроме того что, напиваясь, бил Карме, которая однажды показала мне через стойку шрам. Посмотри, на этой фотографии они оба.

Я рассматривала черно-белую фотографию; на ней были изображены улыбающийся мужчина с зачесанными назад волосами и красивая женщина с копной волос в стиле пятидесятых годов и в безукоризненно белом переднике.

— Но почему она терпела это?

— Потому что любила его.

— Это не объяснение.

— Карме содержала Кимета в Париже и продолжала работать на него в Барселоне.

— Почему она мирилась с тем, что он бездельничал, а к тому же оскорблял ее?

— Потому что она любила его.

— Это ничего не оправдывало…

— Кимет был болен. И в один непогожий День умер. Не известно от чего — то ли от пьянства, то ли от цирроза, то ли от сифилиса. Именно тогда и родилась легенда об этом месте и о любви Карме.

— Почему?

— Карме сохранила все так, как было при жизни Кимета. Взгляни на бутылки, стоящие на полках.

— Они покрыты грязью.

— Стены не перекрашивали, музыка — все та же. И когда у Карме, стоявшей за стойкой в безукоризненно чистом накрахмаленном переднике, просили что-нибудь, кроме пастиса, у нее на лице появлялась сердитая мина и она что-то тихо бормотала. Когда входил посетитель, она улыбалась ему и, вытирая тряпкой стойку, спрашивала: «Что желаете? Пастиса?» Это была дань уважения памяти ее кумира. Мне же, поскольку я был еще ребенком, она позволяла пить прохладительные напитки. Вначале всем не хватало художника, поэтому один из его друзей из движения «Новая песня» посвятил ему песню, записанную на пластинку: «Кимет из бара „Пас-тис“, тебя мы больше не увидим…» и далее: «…но вот что непонятно: каждый раз сюда приходит все больше людей». Такова легенда о баре «Пастис» как о памятнике любви Карме к Кимету, любви, которая пережила художника с больной печенью. И Карме, много выстрадавшая из-за своей любви, всегда старалась поддерживать в баре приятную атмосферу и удаляла из него людей нежелательных. Когда в начале восьмидесятых годов она ушла на пенсию, «Пастис» остался популярным, а новые хозяева поддерживают прежний дух. — Ориоль отпил свой пастис и снова посмотрел на меня. На его губах появилась игривая улыбка. — А ты, Кристина, могла бы любить вот так же?

— Я верю в любовь.

— А своего жениха ты любишь так, как Карме любила Кимета?

Мне стало не по себе, когда Ориоль впутал в это и моего жениха. И я подумала, что честным ответом было бы «нет».

— По-моему, все это преувеличено.

— Я не был знаком с Киметом, но когда спрашивал о нем у Карме, она отвечала, что он был мастером. При этом ее взор погружался в прошлое, на губах играла улыбка, а в голосе слышался восторг. Сможешь ли ты так же ценить мужчину? Как совместить с твоей работой необходимость ухаживать за ним, когда он болен, и, сверх всего, терпеть дурное отношение к себе?

— Нет! — возмутилась я.

Ориоль улыбнулся. Ответ его явно удовлетворил.

— Вот видишь! Есть разные образы жизни. Есть разные проявления любви. Есть люди, готовые на все ради любимого. Есть такие, которые способны пожертвовать жизнью.

Я задумалась. Что Ориоль хотел этим сказать? Имел ли он в виду своего отца? Говорил ли о самом себе? Об обоих?

Выйдя из бара, мы направились в сторону Рамблас. Я опустила левую руку вниз, простодушно надеясь, что наши руки соприкоснутся, а то и соединятся так, как порой соединялись, когда мы еще детьми ходили по пляжу.

Неожиданно сзади подошла девушка и схватила Ориоля за предплечье.

— Привет, любовь моя! — воскликнула она странным голосом.

— Привет, Сузи! — ответил он.

При этом Ориоль повернулся, и я не видела выражения его лица.

На Сузи была короткая юбка и черные чулки. Эта рослая красивая девушка злоупотребляла макияжем и носила туфли на слишком высоких каблуках-шпильках.

— Милый Ориоль, как долго мы не виделись. «Ну и голосок», — подумала я.

— Да, давненько, — ответил Ориоль и добавил: — Познакомься с Кристиной, моей подружкой с детских лет. Она приехала к нам из Нью-Йорка.

— Очень приятно. — Девица одарила меня поцелуем, не прикоснувшись губами к щеке.

Я, чувствуя странность происходящего, сделала то же самое. Девушка пользовалась крепкими, приторно-сладкими духами.

— Рада познакомиться, — сказала я.

На самом деле никакой радости я не испытывала. Меня удивило, что у Ориоля столь непринужденные отношения с подобной девицей из бедного квартала.

— Подруга, очень близкая подруга? — обратилась к Ориолю большегрудая Сузи.

— Эту подругу я очень люблю. — Он улыбнулся.

— Ах! — Сузи ухмыльнулась, обнажив пожелтевшие от табака зубы, и посмотрела на меня. — В таком случае мы можем составить трио.

Я пришла в замешательство. Потом, потрясенная, начала понимать непостижимое. Сузи, проститутка, предлагала свой товар, рассказывая, как нам будет хорошо втроем, вдаваясь во все скабрезные подробности и не испытывая при этом никакого стыда. Я посмотрела на Ориоля. Он, улыбаясь, смотрел на меня и, казалось, ожидал моего решения. Я залилась краской стыда. Уж сколько лет я не приходила в такое смущение — я, уверенная в себе женщина, хорошо знающая, как вести себя в любой ситуации. Но блестящий адвокат, способный находить быстрые и разумные ответы, в этом случае растерялся. Я не владела ситуацией. Представляете подобную сцену?

Однако худшее началось тогда, когда я, оправившись от неожиданности, поняла суть одной из позиций, которые описывала Сузи. Наступило прозрение.

— Так ты не женщина! — невольно воскликнула я. — Ты мужчина!

— Ты не совсем права, милая, — ответила Сузи, продолжая улыбаться. Теперь стало заметно большое адамово яблоко на горле этого существа. — Пока я еще не вполне женщина. Но ты ошибаешься и в другом. Я и не мужчина. С этими сиськами? — И Сузи приподняла их руками. — Давай, Ориоль, пошли втроем, — настаивала она, глядя на него. — Всего пятьдесят евро, по двадцать пять каждому. И я стелю постель.

Мне не верилось в реальность всего этого. Казалось, все происходило не со мной и в другом месте. А когда заговорил Ориоль, я почувствовала, что мир рушится.

— Как тебе нравится программа, Кристина? — На меня смотрели широко раскрытые синие глаза. — Пошли?

— Да, пошли! — воскликнула Сузи, обнимая нас обоих за талии. — Пошли, сеньорита; я умею доставлять удовольствие как мужчинам, так и женщинам… Уверена, тебе никогда не удастся испытать ничего подобного — с парнем и со мной одновременно.

Представив себя между ними, я на миг ощутила нездоровое возбуждение; потом меня охватил ужас…

ГЛАВА 32

В ту ночь, созерцая город из своей комнаты, я позвонила Майку. Прошло два дня с тех пор, как я разговаривала с ним, и он упрекнул меня в этом. Я смиренно приняла его упрек. Мне были необходимы его любовь, преданность, расположение.

— Я люблю тебя, тоскую по тебе, — сказал он. — Брось глупости с поисками сокровища и возвращайся ко мне.

— Я тоже люблю тебя, — отвечала я с большим чувством. — Я все сейчас отдала бы за то, чтобы ты был рядом со мной. Но я должна остаться здесь, пока не закончится эта история.

Поняв, что Майк любит меня, я утешилась. Еще бы! Я чувствовала себя уязвленной. Неужели Ориоль в самом деле собирался устроить недостойный спектакль с этим трансвеститом? Принадлежа к этому типу извращенцев, он намеревался добиться своего и, видимо, надеялся, что мы вступим в связь. А предложение Ориоля оскорбило меня до глубины души.

— Я не ожидал, что встречу Сузи, и все это была шутка, — сказал мне Ориоль.

Я почти бегом направилась к Рамблас, не ответив на его непристойное предложение. Он распрощался с Сузи и догнал меня на бульваре.

— Она мне не понравилась, — бросила я.

— Не сердись. Я поддакивал этому человеку, желая посмотреть, как ты отреагируешь… мне это казалось занимательным.

Его объяснения не убедили меня. Я восприняла все это очень болезненно и, запершись в своей комнате, расплакалась. Ориоль разочаровал меня.

Где тот застенчивый мальчик, в которого я влюбилась в раннем отрочестве?

Ночью, устроившись у окна, разглядывая городские огни и все еще всхлипывая от досады, я снова вспомнила те два эпизода. Первый — в баре. Ориоль познакомил меня с образом жизни и мышлением, совершенно отличными от моих. Эта преданность женщины мужчине, это добровольное закабаление. Зачем он втянул меня в это? А потом встреча с Сузи. Он подготовил ее? Врал, утверждая, что она была случайной? Я не сомневалась: Ориоль рассчитывал на то, что я откажусь от его предложения. В таком случае почему он это сделал? Может быть, мой отказ стал для него своего рода алиби? Отвел от Ориоля подозрения в гомосексуализме? И Сузи. Они, несомненно, давно знакомы. Каковы их отношения? Возможно, их объединяла сексуальная ориентация. Нельзя исключить того, что они сожительствовали.

Я легла, но уснуть мне не удавалось. Стоило закрыть глаза, как возвращались психометрические образы, посещавшие меня в доке. Дым от подожженной нефти, страшный смрад горящих тел, исступленные крики загоревшихся и раненых. Меня тошнило. Я встала, чтобы выпить воды, и взгляд мой упал на колдовское кольцо, излучавшее кровавый свет. Я сняла его и положила на ночной столик. Пусть на мне останется бриллиантовое кольцо моего нареченного, чистое и прозрачное. В эту ночь я не вынесла бы еще одного ужасного видения прошлого.

Не знаю, когда я заснула, но спала плохо. Хотя на мне и не было кольца с рубином, я все равно видела сон, эротический и глупый. Но, связанный с событиями дня, он усилил мое беспокойство.

Начался он с того, что ко мне приближался Ориоль. Он хотел поцеловать меня, и я закрыла глаза и приоткрыла рот, как делала это много лет назад, когда мы, подростки, впервые поцеловались.

Когда его рука оказалась у меня под юбкой, мне захотелось отдаться греху, но, открыв глаза, я ужаснулась — между ног меня ласкал другой человек. Я начала сопротивляться и тут увидела, что второй человек, щупая меня, целовал Ориоля и тот отвечал ему тем же. Я не могла освободиться от этих странных объятий. Ища любви у Ориоля, я получала удовлетворение от любовника моего друга. Нет, этот мужчина не был трансвеститом, как Сузи, но его духи пахли так же.

Проснулась я, часто дыша и ощущая возбуждение и тревогу. Чем мог закончиться такой сон? Об этом и думать не хотелось. Какое противоестественное сочетание ужаса и наслаждения!

А за всем этим стоял мой страх. Действительно ли Ориоль гомосексуалист? Или ему одинаково нравятся мужчины и женщины?

Эти вопросы сводили меня с ума. Кроме того, Ориоль был далеко не безразличен мне. Не повторится ли со мной то, что произошло с моей матерью?

В то утро у меня было депрессивное состояние. Сидя на постели, я со страхом смотрела на кольцо с рубином, лежавшее на ночном столике, и безнадежно размышляла об Ориоле. К черту сокровище и все эти мрачные истории! Нужно подумать о маме и Майке. Мне хотелось чувствовать себя любимой, и я начала планировать мое возвращение.

Тут зазвонил телефон. Артур приглашал меня на ленч. Я сразу же приняла приглашение. По крайней мере этот тип галантен и во многих отношениях более привлекателен, чем Ориоль.

— Не понимаю. Почему вы не сообщили о краже частей триптиха полиции? — спросила я его.

— Откуда вы знаете, что не сообщил?

Артур, улыбаясь, смотрел на меня. Да, он гораздо привлекательнее Ориоля.

— У меня есть свои источники информации.

— Алиса?

— Об этом я говорила не с ней, а с комиссаром Кастильо. Он вел следствие по этому делу. Никакого заявления о краже к нему не поступало. Да и была ли она на самом деле?

— Конечно, была.

— Как же вы собирались получить то, что вам принадлежало, не сообщив о краже в полицию?

— У нас есть свои способы сделать это.

— Те же, какие вы применили к другу моего крестного?

— Кристина, у нас есть своя манера ведения дел, и мы не хотим, чтобы полиция совала нос туда, куда не следует.

— Вы — мафия, верно?

Артур недовольно покачал головой и натянуто улыбнулся.

— Называть нас мафией — оскорбительно. Мы лишь коммерсанты, придерживающиеся в своих делах определенных правил.

— Эти правила не исключают убийства…

— Только в случае крайней необходимости…

Глядя на его привлекательное лицо, я размышляла, не уйти ли мне сразу же. Этот человек опасен. Впрочем, опасность не слишком пугала меня, и я подумала, как бы снова оставить его в дураках. Наглость Артура, его пренебрежение к закону возмущали меня. Пожалуй, во мне проснулся адвокат. Артур же, угадав мои мысли, добавил:

— Не думайте, что они лучше…

— Кто — они?

— Ориоль, Алиса и прочие входят в секту.

— Неужели?

— Да, именно так. Я хотя бы честен и открыто говорю о своих намерениях. А вот они свои намерения скрывают от вас.

Подумав, я попросила:

— Скажите мне то, что должны сказать, все и сразу.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21