Современная электронная библиотека ModernLib.Ru

Хроники брата Кадфаэля (№15) - Исповедь монаха

ModernLib.Ru / Исторические детективы / Питерс Эллис / Исповедь монаха - Чтение (стр. 11)
Автор: Питерс Эллис
Жанр: Исторические детективы
Серия: Хроники брата Кадфаэля

 

 


— Верно.

— В таком случае тебе известно о смерти служанки и о намечавшейся свадьбе Элисенды. И почему ее не чаяли поскорей выдать замуж ты, наверное, тоже знаешь?

— Знаю, что она состоит в близком родстве с молодым человеком, которого она намного охотнее назвала бы своим супругом, чем братом. Да, она мне все рассказала. Думаю, больше даже, чем своему духовнику. Об Элисенде можно не беспокоиться — пока она здесь, ей не грозят никакие невзгоды и у нее есть тут родной человек, который всегда утешит и поддержит, — ее мать.

— Что правда, то правда! — подхватил Кадфаэль. — Лучшего места ей вовек не сыскать. Но вернемся к тем двоим — для начала надо бы с ними разобраться: видишь ли, много лет тому назад Хэлвина заверили, что Бертрада умерла и долгие годы он пребывал в этом убеждении, мало того, винил себя в ее кончине. И вот нынче утром, по милости божьей, он увидел ее перед собой, живую и невредимую. Они не перемолвились ни словом, только назвали друг друга по имени. А мне думается, что поговорить им не мешало бы, если на то будет твое благословение. Пути их давно разошлись, но каждому было бы легче идти своей дорогой, если бы душа обрела покой. Ну, и наконец, разве каждый из них не вправе убедиться, что другой пребывает в добром здравии и живет в согласии со своим сердцем и совестью?

— И ты полагаешь, — с нажимом спросила его аббатиса, — что после этого они и дальше будут жить в согласии с сердцем и совестью? Все будет, как раньше, до встречи?

— Лучше, намного лучше! — уверенно заявил он. — Я, со своей стороны, могу ручаться за него и думаю, то же ты скажешь о ней. Если сейчас они так и расстанутся, не объяснившись, это для них будет хуже пытки, и только смерть избавит их от мук неведения.

— Пожалуй, я не готова взять такой грех на душу и держать за него ответ перед господом, — проронила она с почти незаметной улыбкой, — пусть будет так. Они получат свидание и объяснятся. Вреда от этого никакого, а польза может быть немалая. Вы намерены задержаться у нас еще на несколько дней?

— Сегодня пробудем точно, а дальше не знаю, — сказал Кадфаэль. — У меня ведь есть к тебе еще одна нижайшая просьба. Брат Хэлвин останется у вас и будет послушен твоей воле. Но прежде, чем мы двинемся к дому, мне надо бы уладить еще одно дельце. Не позволишь ли мне одолжить на время лошадку? Тут недалеко.

Она довольно долго молча разглядывала его, но, очевидно, то, что она увидела, более или менее ее удовлетворило, поскольку, прервав затянувшуюся паузу, она наконец осторожно сказала:

— При одном условии.

— Слушаю.

— Когда придет время и можно будет сделать это, никому не причинив вреда, ты расскажешь мне то, что покуда рассказать не можешь.

Кадфаэль вывел монастырскую лошадь и неторопливо сел в седло. Епископ позаботился о том, чтобы устроить в обители приличную конюшню, где могли бы обиходить его собственный экипаж, когда ему случится нанести визит, и распорядился всегда держать наготове двух крепких, выносливых верховых, чтобы их можно было дать на смену епископским посланцам, буде им придется скакать мимо его владения — епископу нравилась роль радушного и предусмотрительного хозяина. Воспользовавшись привилегией гостя, Кадфаэль, не будь дурак, выбрал лошадку показистее, да и помоложе — резвую, коренастенькую гнедую. Путь он наметил себе не то чтоб уж очень дальний, однако почему не получить от езды удовольствие и вознаградить себя за малоприятное дело, ради которого он и собрался в дорогу?

Когда он выехал из монастырских ворот, солнце стояло уже высоко — бледное солнце, с каждым часом теплого весеннего дня становившееся горячее и ярче. Тот роковой снегопад в Вайверсе был, как видно, прощальным отголоском зимы — и закономерным финалом паломничества Хэлвина.

Прозрачная зеленоватая кисея набухших почек, окружавшая деревья и кусты, сменилась одеянием из нежных, клейких, молодых листочков. От блестящей мокрой травы, пригретой весенним солнышком, поднимался слабый душистый аромат. Кругом было такое благолепие!.. Он потихоньку ехал своей дорогой, оставляя позади свидетельство величайшей милости всевышнего — счастливое избавление, возрождение угасших надежд. Впереди его ожидала встреча с одинокой душой: удастся ли спасти ее или ей суждено погибнуть навек?

Он достиг развилки, но не свернул к Вайверсу. Там у него неотложных дел не было, хотя той дорогой он тоже в конце концов добрался бы до цели. По пути он один раз остановился и поглядел назад, но приметная ограда аббатства, да и крыша деревенского дома, что стоял неподалеку, уже скрылись за мягкими перекатами холмов. Хэлвин, должно быть, томится в растерянности, блуждает в лабиринте догадок и грез, мучается вопросами, на которые не находит ответа, разрывается между желанием поверить и горькими сомнениями, боится дать волю радости и старается подавить боль воспоминаний — и так будет продолжаться, пока аббатиса не пошлет за ним и тогда состоится наконец долгожданное свидание, и все разъяснится и станет на свои места.

Кадфаэль замедлил шаг лошади — не мешало бы спросить дорогу у кого-нибудь из прохожих. Вскоре он поравнялся с деревенской околицей и увидел женщину, выгонявшую овец с ягнятами попастись на травке. Она с готовностью указала кратчайший путь, в обход Вайверса, что вполне его устраивало — он не испытывал желания сталкиваться с Сенредом и его людьми. Покамест ему нечего было им сказать, да и вообще говорить с ними должен был не он.

Свернув на указанную женщиной дорогу, он поскакал быстрее и не сбавлял скорости, пока не добрался до цели. У ворот Элфорда он остановил лошадь и спустился на землю.

Из томительного одиночества Хэлвина вывела юная привратница. Она постучала и вошла к нему в комнату тем же утром, только позже, когда солнце уже залило все вокруг золотистым светом и трава в садике стала подсыхать. Он быстро обернулся, ожидая увидеть Кадфаэля, и уставился на нее широко раскрытыми, недоумевающими глазами.

— Меня прислала мать аббатиса, — мягко пояснила девушка, стараясь его успокоить, — он показался ей каким-то потерянным, будто не понимал, что происходит. — Она просит тебя пожаловать в ее покои. Пойдем, я провожу тебя.

Он послушно потянулся за костылями.

— Брат Кадфаэль ушел и до сих пор не вернулся, — медленно проговорил он, словно с трудом пробуждаясь ото сна. — Приглашение относится и к нему тоже? Может, мне следует дождаться его?

— Нет-нет, это ни к чему, — остановила она его. — Брат Кадфаэль уже был у матери Патриции и сказал ей, что у него есть кое-какие срочные дела. И чтобы ты покуда спокойно ждал его здесь, отдыхал и ни о чем не думал. Так ты идешь?

Хэлвин рывком поднялся на ноги и пошел за ней через задний двор к покоям аббатисы, доверчиво, словно дитя, все еще слабо отдавая себе отчет в своих действиях. Маленькая привратница заботливо приноравливала свою летящую походку к его неловким шагам и так мало-помалу довела его до нужной двери. На пороге она обернулась и с ободряющей улыбкой кивнула ему.

— Входи, тебя ждут.

Она открыла дверь и придержала ее, чтобы он мог пройти, ведь обеими руками он сжимал костыли. Он перенес тело через порог и остановился, намереваясь для начала засвидетельствовать свое почтение матери аббатисе. Он замер, вдыхая запах дерева и всматриваясь в полумрак тускло освещенной комнаты, и вдруг начал дрожать, с каждой минутой все сильнее и сильнее: женщина, которая сидела в центре комнаты, безотчетно протягивая к нему руки, словно хотела помочь ему приблизиться, была вовсе не аббатиса, а сама Бертрада де Клари.

Глава двенадцатая

На стук Кадфаэля неторопливо, вразвалочку вышел грум — узнать, какие гости к ним пожаловали и чего им надобно. Это не был ни Лотэр, ни Люк, а какой-то незнакомый долговязый парень, совсем молодой, до двадцати, с всклокоченными темными волосами. Он пересек двор, который показался Кадфаэлю необычайно пустым и тихим, только несколько слуг передвигались по нему взад-вперед, занятые своими повседневными обязанностями, словно и не было недавнего переполоха. Судя по всему, хозяин и большая часть его людей все еще рыскали по округе, надеясь отыскать след злодея, погубившего Эдгиту.

— Ежели ты к лорду Одемару, — с ходу начал парень, — тебе не повезло. Он еще не вернулся из Вайверса. Две ночи назад там убили женщину, слыхал? Вот он из-за этого и уехал. Но управляющий на месте, так что насчет ночлега можешь с ним потолковать.

— Благодарствую, — сказал Кадфаэль, передавая ему поводья. — Только мне нужен не лорд Одемар. У меня дело к его матери. Я знаю, где ее покои. Присмотри-ка за лошадкой, а дорогу я сам найду и сам спрошу ее служанку, не соблаговолит ли госпожа принять меня.

— Ладно, коли так. Э, а ты ведь давеча был у нас, — удивился парень и, прищурив глаза, внимательнее пригляделся к гостю. — Как же, совсем недавно, на днях, с тобой еще был другой монах, тоже чернорясник, хромой такой, на костылях.

— Точно, — похвалил Кадфаэль. — И у меня с леди был тогда один разговор. Не думаю, что она уже забыла об этом, или обо мне, или о том увечном брате. Если леди откажется принять меня, что ж, так тому и быть, но сдается мне, она не откажется.

— Хочешь сам попробовать, давай пробуй, — безразлично согласился конюх. — Она еще здесь, и служанка при ней. И она сейчас в доме. Последние дни она вообще не выходит.

— С ней были два грума, — припомнил Кадфаэль, — отец и сын. Мы познакомились с ними пока жили тут у вас. Я бы не прочь скоротать с ними часок-другой потом, когда повидаю их хозяйку. Если, конечно, они не отбыли в Вайверс вместе с другими людьми лорда Одемара.

— А, эти! Нет, они не с ним — это ее люди. Но здесь их тоже нет. Они вчера ни свет ни заря уехали по какому-то ее поручению. Куда? Откуда мне знать куда? Верней всего назад, в Гэльс. Старая леди-то ведь в основном там живет, почитай весь год.

« Интересно, — думал Кадфаэль, направляясь к покоям леди де Клари, в то время как парень повел его лошадку в конюшню, — да, очень было бы интересно посмотреть на Аделаис де Клари, если бы она услышала, как конюх ее сына назвал ее „старая леди“. Конечно, с мальчишки какой спрос — она для него и точно седая древность; но ясно и то, что она лелеет и бережно сохраняет остатки былой, поистине редкой, красоты, и не допустит, чтобы другие о ней забыли. Не даром же в служанки себе она выбрала такую рябую страхолюдину: на фоне некрасивых, простецких физиономий ее собственная красота сияла особенно ярко».

Слуге у входа он сказал, что просит допустить его к госпоже, и слуга удалился, а к нему вышла Грета, исполненная высокомерного презрения, сознания собственной значимости и необходимости всячески ограждать госпожу от докучливых посетителей. Он не сообщил слуге своего имени, и теперь она, узнав его, недовольно скривилась — эти двое из Шрусбери в рясах, не успели уехать, как на тебе, один уже снова на пороге, только его и ждали!

— Госпожа сейчас не в таком настроении, чтобы с прохожими разговоры разговаривать. Нечего беспокоить ее по пустякам. Какое у тебя важное дело? Ночлег да пропитание? На то есть управляющий лорда Одемара. Ступай к нему, он распорядится.

— У меня дело к самой леди Аделаис, — спокойно объяснил Кадфаэль, — и кроме нее о том никому знать не положено. Доложи ей, что тут, мол, брат Кадфаэль опять пожаловал, прибыл из Фарвеллского аббатства и покорнейше просит дозволить ему перемолвиться с ней словечком. Знаю, знаю, она не принимает. И все же думаю, мне она не откажет.

При всей своей заносчивости, служанка не посмела, не спросясь госпожи, дать ему от ворот поворот — она только смерила его уничтожающим взглядом, злобно тряхнула головой и с тем удалилась, предвкушая, как через несколько минут вернется к нему с отказом. Однако, когда она появилась вновь, вид у нее был неважный, и не стоило большого труда догадаться, что ее лишили удовольствия указать ему на дверь.

— Миледи просит тебя войти, — сказала она ледяным тоном и, распахнув дверь, пропустила его в покои. Несомненно, она рассчитывала задержаться и послушать, о чем пойдет речь, но и в этой милости ей было отказано.

— Оставь нас, — раздался голос Аделаис де Клари откуда-то из темноты, со стороны закрытых ставен. — Да не забудь закрыть за собой дверь.

На сей раз при ней не было никакого рукоделия, хотя бы для отвода глаз. Она не пожелала притворяться, будто занята вышиванием или прядением, просто неподвижно сидела в полумраке в своем высоком деревянном кресле, положив руки на подлокотники и сжимая пальцами украшавшие их резные львиные головы. Когда Кадфаэль вошел в комнату, она не шелохнулась, ничем не выдала ни удивления, ни беспокойства. Ее выразительные глаза смотрели на него в упор без особого интереса или сожаления. Можно было подумать, что она сама поджидала его и была готова к этой встрече.

— Где ты оставил Хэлвина? — спросила она.

— В Фарвелле, в тамошней обители.

Она немного помолчала, в задумчивости глядя на него. Хотя на лице ее нельзя было прочитать ровным счетом ничего и пронзительный взгляд оставался неподвижным, он всеми фибрами ощутил, как воздух в комнате дрожит от напряжения. Постепенно его глаза привыкли к полумраку, и ее фигура стала проступать из темноты, в которую она намеренно себя заключила. Наконец глухим, чуть сдавленным голосом она промолвила с расстановкой:

— Я больше его не увижу.

— Да, не увидишь. Как только со всем этим будет покончено, мы отправимся домой.

— Но ты!.. — вздохнула она. — Впрочем, я так и знала, что ты вернешься. Раньше или позже, но вернешься непременно. Что ж, может оно и к лучшему! Все пошло совсем не так, как я мыслила. Ну, да ладно, ты пришел говорить со мной, так говори! А я помолчу.

— Так не пойдет, — возразил Кадфаэль. — Это ведь твоя история.

— Тогда соизволь, расскажи мне мою историю, освежи мою память! Дай мне послушать, как моя история будет звучать на исповеди, если найдется священник, который примет мою исповедь. — Она неожиданно вытянула вперед свою узкую длинную руку и королевским жестом предложила ему сесть. Но он остался стоять там, откуда мог наилучшим образом видеть ее. Она не попыталась уклониться от его взгляда и невозмутимо позволила ему себя рассматривать. Ее красивое, породистое лицо было спокойно и непроницаемо, ничего не подтверждая и ничего не отрицая. И только огонь, полыхавший в глубине ее темных глаз, жил и говорил о чем-то горячо и страстно.

— Ты сама прекрасно знаешь, что ты сделала, — начал Кадфаэль. — Ты измыслила страшное наказание Хэлвину за то, что он осмелился полюбить твою дочь и она зачала от него ребенка. Ты продолжала преследовать его даже за монастырской стеной, где он укрылся от твоей всесильной злобы, укрылся, быть может, слишком поспешно — зеленому юнцу много ли надо, чтобы дойти до отчаяния! Ты вынудила его передать тебе средство для избавления от плода, а потом велела сообщить ему, что его снадобье убило не только дитя, но и мать. Из-за твоего жестокосердия он все эти годы жил под бременем тяжкого греха, страшного преступления, и это стало его проклятием, его вечной мукой… Ты что-то хочешь сказать?

— Нет, продолжай! Ты еще в самом начале.

— Что верно, то верно. То зелье из иссопа и ириса, которое он передал тебе, — ведь так и не пошло в дело. Оно только для того и нужно было, чтобы отравить его душу, и никакого другого вреда никому не причинило. Между прочим, куда ты его дела — вылила на землю? Да и на что оно могло сгодиться? Ведь еще раньше, чем ты потребовала у него настой, а точнее сразу, как только выгнала его из своего дома, ты в спешном порядке увезла Бертраду сюда, в Элфорд, и выдала ее за Эдрика Вайверса. Так? Должно быть, так. Нужно было поторапливаться, чтобы ни у кого не возникло сомнений, кто отец ребенка, хоть многие, наверное, удивились, когда младенчик родился. Сам-то старикан от гордости, что в нем есть еще такая мужская сила, никаких сомнений не ведал. Да и кто бы усомнился на его месте? Ты быстро сработала!

Она не пыталась возражать, только неотрывно смотрела на Кадфаэля, ничего не признавая, ничего не отрицая.

— Но как ты не боялась? — удивился Кадфаэль. — Кто-то ведь мог случайно сболтнуть и до монастыря постепенно докатился бы слух, что Бертрада де Клари вовсе не отправилась на тот свет, а вышла замуж за Эдрика Вайверса? Что родила старику-мужу дочь? Любителей почесать языки всегда хватает. Ну как в монастырь зашел бы какой-нибудь словоохотливый странник из тех краев?

— Тут риска не было, — сказала она просто. — Взять к примеру Шрусбери и Гэльс. Какая связь была между ними все эти годы? Да ни какой, пока Хэлвин не свалился с крыши и не затеял свое паломничество. Что ж говорить про маноры в другом графстве! О них и вовсе ничего не ведомо. Нет, тут риска не было никакого.

— Ладно, пойдем дальше… Итак она была жива-живехонька. Ты увезла ее и выдала замуж. И ребеночек родился живой. Выходит, свою дочь ты простила и пожалела. Отчего же такая суровость к мальчишке? Откуда вдруг столько злобы и ненависти? Почему такая изощренная месть? Уж точно не потому, что он скверно обошелся с твоей дочерью, о нет! Он же к ней сватался. Чем он был ей не пара? Родом он из почтенной семьи, и если бы не принял обет, уже давно получил бы в наследство отличный манор. С чего ты на него так взъелась? Ты была красавица, привыкла, что все тобой восхищаются, по первому зову кидаются исполнять любое твое желание. Твой муж и господин сражался тогда в Палестине… Я как сейчас вижу Хэлвина, когда он поступил ко мне в ученики, восемнадцати лет, еще и тонзура не выстрижена. Я знал его таким, каким знала его и ты, когда жила без мужа, затворницей, а он был так хорош собой…

Он не стал продолжать. Ее длинные, решительно сомкнутые губы чуть приоткрылись: наконец, она была готова что-то признать. До этой минуты она слушала его совершенно бесстрастно, ни разу не попытавшись остановить его или хотя бы возразить. Но теперь ее будто прорвало.

— Хорош, даже слишком! — сказала она. — Я не привыкла, чтобы меня отвергали. Я даже толком не знала, как нужно добиваться чьего-то расположения. А он был слишком чист и наивен, чтобы догадаться. Ох, дети! Как больно ранят они, сами того не желая! Ну, а если он не мог достаться мне, — сказала она с предельной откровенностью, — то ей не должен был достаться и подавно. Я не уступила бы его никому, а ей — в первую очередь!

Что сказано, то сказано. Она не стала ничего исправлять и добавлять, но погрузилась в задумчивость, словно размышляя над собственными словами, словно со стороны наблюдая те чувства, которые уже не в состоянии была испытать с прежней силой: страстное желание и слепую ярость.

— Но и это не все, — напомнил Кадфаэль, — далеко не все. Остается еще служанка Эдгита. Эдгита была твоей поверенной, только она с самого начала знала всю правду. Неспроста именно она поехала в Вайверс с Бертрадой. Преданная тебе до мозга костей, она все эти годы свято хранила твою тайну и помогала тебе осуществить коварный план отмщения. И ты не сомневалась в ней, верила, что твоя тайна умрет вместе с ней. И все складывалось для тебя как нельзя лучше, пока Росселин и Элисенда не повзрослели и их детская привязанность друг к другу не переросла в настоящую любовь — любовь мужчины и женщины. Однако в глазах целого света то была любовь порочная, запретная, проклятая святой церковью. И они это знали, но поделать с собой ничего не могли. Так твоя тайна стала стеной на пути к их счастью, там где никакой стены на самом-то деле не было; и когда Росселина сослали в Элфорд и свадьба Элисенды и Перронета грозила навсегда развести ее любимцев, Эдгита не выдержала. Она прибежала сюда по темноте — не к Росселину, нет, к тебе! Умолять тебя раскрыть наконец правду или позволить сделать это ей самой от твоего имени.

— До сих пор не могу понять, — сказала Аделаис, — откуда она узнала, что я здесь, поблизости?

— Она узнала это от твоего покорного слуги. Сам того не ведая, я послал ее в ночь молить тебя сорвать покров тайны и оправдать в людских глазах двоих невинных детей. По чистой случайности в разговоре всплыл Элфорд и то, что мы оба там были и говорили с тобой. Выходит, что я послал ее в путь навстречу смерти! Тебя-то саму привел сюда Хэлвин: неровен час, он мог тут что-то выяснить, вот ты и примчалась! Мы с ним оказались орудиями твоих козней, мы, желавшие тебе только добра! Ну, а теперь, полагаю, тебе пора подумать о том, что еще можно спасти.

— Дальше, дальше! — хрипло требовала она. — Ты еще не закончил.

— Нет, не закончил. Итак, Эдгита припала к твоим ногам в надежде на твое великодушие и справедливость. Но ты отказала ей! И она в отчаянии кинулась обратно в Вайверс. Что случилось с ней в пути, тебе известно.

Леди Аделаис не стала ничего отрицать. Лицо ее сделалось замкнуто-отчужденным, но глаз она не отводила.

— Осмелилась бы она раскрыть правду, несмотря на твой запрет? Теперь остается только гадать. Но кто-то решил, что такое возможно. Кто-то, кто предан тебе всей душой и кто из вашего с ней разговора понял, что она представляет для тебя угрозу. Кто-то испугался, выследил ее и заставил замолчать навеки. Нет, нет, конечно, это не твоих рук дело. Для такой работы есть слуги. Но скажи по совести, шепнула ты им на ухо словечко?

— Нет! — сказала Аделаис. — Я ничего не говорила. Быть может, они прочли это на моем лице. Но в таком случае лицо их обмануло. Я не стала бы причинять ей зла.

— Я тебе верю. Но кто же все-таки выследил ее? Твои грумы, и отец, и сын, оба были готовы без лишних слов отдать за тебя жизнь, как без лишних слов один из них пошел на убийство ради тебя. Их ведь уже нет здесь? Оба исчезли. Вернулись в Гэльс? Навряд ли, слишком близко. А сколько отсюда до самого дальнего манора твоего сына?

— Напрасный труд, тебе их не найти, — уверенно произнесла Аделаис. — Что же до того, кто из них двоих совершил преступление, предотвратить которое было в моих силах, этого я не знаю и знать не хочу. Я запретила им говорить мне об этом. К чему? В этом преступлении, как и во всех прочих, повинна я одна, и я не желаю ничего перекладывать на других. Да, я велела им уехать отсюда. Они не должны расплачиваться за мои долги. Похоронить Эдгиту с почетом — слабое утешение. Исповедь, покаяние, даже отпущение грехов никого не воскресят к жизни.

— Еще не все потеряно, кое-что можно поправить, — сказал Кадфаэль. — И кроме того, я думаю, что все эти годы ты платила сполна — не меньше, чем сам Хэлвин. От меня ведь не укрылось твое лицо, когда он явился перед тобой жалким калекой. У меня до сих пор в ушах звучат твои слова: «что с тобой сделали?!» Ту кару, что ты обрушила на него, ты обрушила и на саму себя, и встав на этот путь, ты уже не в силах была свернуть с него. Но сейчас ты можешь наконец получить избавление, если захочешь спасти свою душу.

— Продолжай, — сказала Аделаис, хотя и сама знала, о чем он будет говорить. Он чувствовал это по ее сдержанному самообладанию. Она готовилась: уединившись здесь, в полутемной комнате, она ждала указующего перста господня.

— Элисенда — дочь Хэлвина, не Эдрика. В ее жилах нет ни капли крови Вайверсов. Ей ничто не мешает выйти замуж за Росселина. Другой вопрос, не заблуждаются ли они в своем стремлении назвать друг друга мужем и женой? Бог весть. Но с них должно быть снято обвинение в порочном кровосмесительном чувстве. Хэлвин и Бертрада сейчас вместе в Фарвелле — они могут объясниться и примириться, их измученные души наконец обретут покой, и с ними Элисенда, их дитя, и правда так и так уже вышла на свет божий.

Она знала, знала с того дня, как погибла старая служанка, что рано или поздно этот час наступит; да, она намеренно закрывала глаза, не желая признаться в этом даже себе самой, но час настал. Больше прятаться она не могла. Да и не такой она была человек, чтобы, приняв решение, перекладывать все самое тяжелое и трудное на других или останавливаться на полпути. Нет, она привыкла идти до конца во всем, и в благом, и в худом.

Он не хотел подгонять ее и даже отступил назад, давая ей простор и время для раздумий, и оттуда наблюдал за ней: какая безупречная выдержка и какой горестный след оставили восемнадцать лет молчания, восемнадцать лет бережно и безжалостно хранимой ненависти, замешанной на любви. Первые слова, которые услышал он от нее даже в этой чрезвычайной ситуации, были о Хэлвине. А разве мог он забыть, как дрогнул от боли ее голос, когда она в ужасе вскрикнула: «Что с тобой сделали?!»

Аделаис порывисто встала с кресла и размашистым, гневным шагом подошла к окну, раскрыла ставни и впустила в комнату свежий воздух, свет и холод. Она немного постояла, глядя на притихший двор, бледное небо с редкими облачками и едва зазеленевшие кроны деревьев за оградой. Когда же она вновь повернулась к нему и он увидел ее лицо при ярком свете дня, его зрение как бы раздвоилось: с одной стороны, он ясно видел ее неувядающую красоту, а с другой, не мог не замечать, какие разрушения причинило ей время — некогда стройная, длинная шея сморщилась, в локонах черных волос появились седые, пепельно-серые пряди, у рта и возле глаз собрались морщины, на щеках проступила тоненькая сеточка кровеносных сосудов, безвозвратно испортивших ровную, матовую, как слоновая кость, кожу. Он опять подметил, что она сильная, за жизнь будет цепляться до последнего и уйдет из нее нелегко. Ей суждена долгая жизнь, и она будет яростно восставать против нелепых унижений старости, пока смерть однажды не возьмет над ней верх, одновременно принеся с собой избавление. Сама природа создала Аделаис такой, что искупительное страдание было ей обеспечено.

— Нет! — воскликнула она решительно и властно, словно он предлагал ей нечто, с чем она была категорически не согласна. — Нет, я не нуждаюсь в защитниках. Что мое, то мое, и я ни с кем делиться не намерена. Все, что должно быть сказано, я скажу сама. Я и никто другой! Было бы это сказано, если бы на моем пути не встретился ты — спутник Хэлвина с внимательными глазами, в которых ничего нельзя прочитать, — откуда мне знать? И ты не знаешь. Да теперь это и неважно. Все, что требуется, я сделаю сама.

— Вели мне уйти, — сказал Кадфаэль, — и я пойду. Я тут вроде без надобности.

— Как мой защитник — да. Но ты можешь выступить свидетелем. Несправедливо лишать тебя удовольствия наблюдать развязку. Да решено! — сказала она, загораясь. — Ты поедешь со мной и сам увидишь, чем все закончится. В конце концов, это мой долг перед тобой, как смерть — перед создателем.

Он не стал отнекиваться и поехал с ней. Собственно, почему нет? Ему все равно надо было возвращаться в Фарвелл, и дорога через Вайверс его вполне устраивала. Ну, и кроме того, уж если она что решила, то тут никаких возражений и проволочек быть не могло!

Она ехала верхом по-мужски, и на ногах у нее были сапоги со шпорами, хотя все последние годы она путешествовала, чинно восседая позади кучера, как и подобало благородной даме ее возраста и положения. Но на сей раз она предпочла отправиться верхом и сидела в седле с непринужденностью заправского наездника, прямо и без напряжения, рука с поводьями небрежно опущена. Скакала она быстро, но без спешки, решительно приближаясь к намеченной цели, как будто там ее ждала победа, а не поражение.

Кадфаэль, скакавший рядом, невольно спросил себя, не возникнет ли у нее в последний момент желания частично утаить правду, оставить себе какую-то лазейку. Но ее сосредоточенное, спокойное лицо говорило скорей об обратном: она не станет ни оправдываться, ни уходить от ответственности, ни просить о снисхождении. Что было, то было, и она намерена выложить все без утайки. Раскаивалась ли она в содеянном?.. Никто, кроме самого господа бога, не смог бы ответить на этот вопрос.

Глава тринадцатая

Они подъехали к Вайверсу в час пополудни. Ворота были открыты, жизнь в хозяйстве, казалось, вернулась в обычную колею, и людей на дворе было не больше, чем всегда: каждый занимался своим делом. Несомненно, здесь получили послание аббатисы и отнеслись к нему с доверием; по всей вероятности, Сенред, хотел он того или нет, подчинился желанию Элисенды побыть какое-то время в уединении под защитой монастырских стен. И раз беглянка объявилась, Одемар и его люди могли все силы бросить на поиски убийцы. Где им знать, что убийцы уже и след простыл! Ночью, в метель, на пустынной лесной дороге, кто мог видеть, как разбойник занес нож? Кто опознает душегуба? Да если и был какой случайный свидетель, кто в здешних краях, кроме людей самого Одемара, признал бы в злодее грума из Гэльса?

Управляющий Сенреда шел через двор, когда в ворота въехала Аделаис, и он, тотчас узнав ее, заспешил ей навстречу, чтобы поддержать стремя, но опоздал — она без всякой помощи легко спрыгнула на землю. Оправив подоткнутую клетчатую юбку, она огляделась вокруг, но никого из свиты сына поблизости не увидела. Кадфаэль сам мог недавно убедиться, что поисковый отряд еще не вернулся в Элфорд, но и здесь их как-будто тоже не было. Она слегка нахмурилась, раздосадованная тем, что, возможно, ей придется какое-то время ждать и держать в себе назревшее признание. Решившись на что-то, ей хотелось немедленно действовать, и любые проволочки выводили ее из себя. Она взглянула поверх почтительно склонившегося перед ней управляющего в направлении дома и спросила:

— Твой господин там?

— Да, миледи. Благоволите войти.

— А мой сын?

— Он тоже здесь. Несколько минут как вернулся. А люди его продолжают поиски, и наши с ними — ищут по всей округе, всех расспрашивают, ни одного дома не пропускают.

— Пустое! — сказала она не столько ему, сколько себе самой, но распространяться об этом более не стала. — Что ж, тем лучше. Значит, они оба здесь. Нет-нет, тебе незачем объявлять о моем прибытии. С этим я сама как-нибудь справлюсь. Да, и вот еще что… На сей раз брат Кадфаэль не гость, а мой сопровождающий.

Вплоть до этой минуты Эдред, скорее всего, вовсе не обращал внимания на второго всадника, однако сейчас он пристально оглядел его и, как показалось Кадфаэлю, нашел весьма странным и подозрительным, что монах, не успев с ними расстаться, зачем-то явился вновь, и вдобавок один, без своего увечного спутника. Но Аделаис не оставила ему времени для сомнений и расспросов; она стремительно двинулась к крыльцу, и Кадфаэлю ничего другого не оставалось, как послушно пойти следом, будто он и впрямь был ее личный капеллан. Управляющий так ничего и не понял и только растерянно хлопал глазами.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13