Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Сборник эссе - австрийская экономическая теория и идеал свободы

ModernLib.Net / Хайек Фридрих / Сборник эссе - австрийская экономическая теория и идеал свободы - Чтение (стр. 20)
Автор: Хайек Фридрих
Жанр:

 

 


В качестве отдельного предмета для дискуссий я предложил только один аспект из этой широкой области -- отношение между историографией и политическим образованием, но отсюда идет переход к более широкой проблеме. Я счастлив, что мисс Веджвуд и профессор Энтони согласились открыть дискуссию на эту тему. Мне представляется очень важным полностью осознать, что многие элементы распространенной формы либерализма (на континенте и в Америке в большей степени, чем в Англии), с одной стороны -- напрямую уводили своих последователей в тенета социализма или национализма, а с другой -- отпугивали многих из тех, кто разделял основные ценности индивидуальной свободы, но кого отталкивал агрессивный рационализм, не признающий никаких ценностей, если их полезность (относительно совершенно неясной конечной цели) не может быть удостоверена индивидуальным разумом, и предполагающий, что наука может говорить нам не только о сущем, но и о должном. Лично я убежден, что этот ложный рационализм, приобретший влияние в годы французской революции, а в последнее столетие воздействовавший на умы главным образом через родственные движения позитивизма и гегельянства, порожден интеллектуальным высокомерием, противостоящим тому интеллектуальному смирению, которое является сущностью истинного либерализма, благоговейно взирающего на те спонтанные социальные силы, через которые индивидуум творит вещи, недоступные его пониманию. Именно этот нетерпимый и свирепый либерализм является той основной силой, которая, особенно на континенте, нередко выталкивала религиозных людей в не очень-то подходящий им лагерь реакции. Я убежден, что пока не будет положен конец вражде между истинно либеральными и религиозными убеждениями, нет надежды на возрождение сил либерализма. В Европе есть много признаков того, что такое примирение сегодня достижимей, чем когда-либо прежде, и что многие люди с этим связывают надежду на сохранение идеалов западной цивилизации. Именно по этой причине я особо побеспокоился, чтобы вопрос об отношении между либерализмом и христианством стал отдельным предметом в наших дискуссиях; и хотя не приходится рассчитывать, что мы сумеем в этот раз далеко продвинуться в этом вопросе, важно отчетливо поставить перед собой эту проблему. Также мной предложены для дискуссии вопросы о практическом применении наших принципов к проблемам современности (в отличие от вопросов о самих принципах). Насущность проблемы будущего Германии и вопрос о возможности и перспективах европейской федерации таковы, что обойти их не может никакая международная группа исследователей политики, даже если мы в результате обмена мнениями всего лишь несколько прочистим наши представления. В обоих этих вопросах, больше чем в любых других, современное общественное мнение является главной помехой любому разумному рассмотрению, и наш долг не уклониться от их обсуждения. Признаком чрезвычайной сложности этих проблем является то, что лишь с величайшим трудом мне удалось найти желающих открыть дискуссию по этим двум вопросам. Есть еще одна тема, которую я считал бы нужным обсудить, поскольку она представляется центральной для нашей проблемы -- что представляет собой господство правовых принципов (rule of law) и каких условий оно требует. Я оставил ее в стороне, потому что для ее адекватного обсуждения пришлось бы расширить круг приглашенных за счет юристов. Этому помешала, опять-таки, моя недостаточная осведомленность, и сейчас я упомянул эту проблему только чтобы показать, сколь широко нам следует раскинуть сети, чтобы постоянно действующая организация могла достаточно компетентно подходить ко всем возможным аспектам наших проблем. Похоже, что предложенная программа уже достаточна для этой одной конференции, и теперь я хочу кратко затронуть еще пару вопросов. Что касается формальной организации конференции, я не думаю, что нам нужно обременять себя сколь-нибудь обширным аппаратом. Для председательства на первой встрече нельзя и пожелать более квалифицированного человека, чем профессор Раппард, и я уверен, что вы позволите мне от вашего имени поблагодарить его за согласие. Но не следует взваливать бремя постоянного председательства на него или на кого-либо другого. Лучшим выходом была бы ротация, и если вы согласны, мы на первом заседании выберем председательствующих на несколько последующих заседаний. Если вы согласны с программой первой части конференции, то до обсуждения программы второй части, то есть до специального вечернего заседания в понедельник, у нас почти не будет организационных проблем. Вероятно, было бы разумно на этом заседании выбрать небольшой оргкомитет из 5 или 6 человек, который бы детализировал согласованную нами программу и, по обстоятельствам, вносил в нее необходимые изменения. Может быть, желательно назначить секретаря конференции или, что еще лучше, двух секретарей, чтобы один следил за соблюдением программы, а другой отвечал за общие организационные вопросы. Полагаю, на данной стадии этого было бы вполне достаточно. Есть еще один организационный момент, о котором я, пожалуй, упомяну сейчас. Я, естественно, понимаю, что сейчас забираю время у деловой части дискуссии. Но ведь ничего не было подготовлено, да и выглядело это неуместным, для получения стенограммы обсуждений. Помимо технических трудностей, это нарушило бы частный и неформальный характер наших дискуссий. Я надеюсь, что участники сами кратко зафиксируют свои выступления, так что если конференция решит в какой-либо форме опубликовать основные результаты обсуждений, им будет несложно изложить на бумаге существо своих высказываний. Есть также вопрос о языке. В предварительной переписке я неявно предполагал, что все знают английский, а поскольку для большинства это так и есть, нашу работу сильно облегчит использование главным образом английского. Мы не так богаты, как официальные международные организации, которые располагают штатами переводчиков. Мне кажется разумным, чтобы каждый участник использовал тот язык, на котором он будет лучше понят остальными. Непосредственной целью этой конференции является, естественно, помощь сравнительно небольшой группе тех, кого в разных концах мира привлекают одинаковые идеалы, в установлении личных контактов, в обмене опытом и, быть может, во взаимном ободрении. Я уверен, что если через десять дней мы достигнем хотя бы этого, то вы согласитесь со мной в том, что встречу стоило организовать. Но я надеюсь и на большее, на то, что этот опыт сотрудничества окажется настолько успешным, что мы захотим продолжить его в той или иной форме. Сколь бы малым ни было число людей, разделяющих наше мировоззрение, среди них есть гораздо больше компетентных в очерченных мною проблемах ученых, чем находится сегодня здесь. Я и сам мог бы составить список в два или три раза более длинный, а исходя из уже полученных предложений видно, что все вместе мы можем без труда составить список , включающий несколько сот живущих в разных странах мужчин и женщин, которые разделяют наши убеждения и хотели бы работать ради них. Я надеюсь, что мы, тщательно отбирая имена, составим такой список и придумаем, как облегчить им общение между собой. Начало такого списка я кладу на стол, и надеюсь, что вы добавите сюда столько имен, сколько сочтете нужным, а также обозначите своею подписью, какие из предложенных другими кандидатур вы хотели бы поддержать и сообщите мне, может быть в частном порядке, кого из включенных в список вы считаете неподходящим участником постоянной организации. Может быть, мы будем включать имена только тех, кого поддержат двое или трое из участников сегодняшнего заседания, и может оказаться желательным в дальнейшем создать небольшой отборочный комитет, который подготовит окончательный список. Я предполагаю, что в этот список будут включены все приглашенные, но не смогшие прибыть на конференцию. Существует множество форм организации такого рода регулярных контактов. Когда в одном из моих циркуляров я использовал несколько высокопарное выражение "Международная академия политической философии", я намеревался с помощью термина "академия" подчеркнуть один аспект, представляющийся мне существенным для достижения целей такой постоянной организации: она должна оставаться закрытым обществом, открытым не всем и каждому, но только тем, кто разделяет наши общие убеждения. Для этого нужно, чтобы новые члены принимались только в результате выборов, и чтобы мы воспринимали принадлежность к нашему кругу столь же серьезно, как это свойственно великим научным академиям. Я не предлагаю вам назвать нас академией. Если вы решите образовать общество, то вам и выбирать для него имя. Меня привлекала идея назвать его Обществом Актона-Токвилля, а кто-то предложил добавить имя Якоба Буркхардта в качестве третьего святого покровителя. Но на данной стадии этот вопрос можно и не рассматривать. Помимо того важного момента, что наше создание должно иметь форму закрытого общества, у меня нет идей по поводу организации. Есть основания настаивать, чтобы, по крайней мере вначале, организация была минимально формальной, может быть не более, чем своего рода общество по переписке, в котором членский список служит всего лишь облегчению взаимных контактов. Если бы было возможно -- боюсь, что нет -- устроить так, чтобы каждый участник обеспечивал всех других репринтами или мимеокопиями собственных работ, это во многих отношениях было бы наилучшим из всего возможного. С одной стороны, мы избежали бы сопутствующей всякому специализированному журналу опасности обращаться лишь к уже обращенным, а с другой -- мы узнавали бы о параллельной или дополняющей деятельности всех остальных. Но следует достичь обоих желательных результатов: плоды нашей деятельности должны доходить до широкой публики и не ограничиваться лишь теми, кто уже с нами, а в то же время члены группы должны знать о достижениях всех остальных. Это значит, что нам следует, по крайней мере, рассмотреть возможность того, что рано или поздно мы будем издавать журнал. Может придти момент, когда мы не в силах будем достичь большего, чем такая неформальная организация, поскольку на большее мы просто не соберем денег. При наличии больших средств, можно было бы сделать многое. Но при всей желательности этого, я буду удовлетворен и таким скромным началом, если для большего придется как-либо ограничить нашу независимость. Сама эта конференция показывает, как стремление к нашей цели зависит от доступности некоторых финансовых средств, и мы не можем рассчитывать на постоянную удачу в добывании денег, как в этот раз, когда деньги безо всяких условий или ограничений поступили из швейцарских, главным образом, и американских -- в виде оплаты транспортных расходов американских участников -источников. Я хотел как можно раньше уверить вас в этом отношении и, одновременно, выразить нашу величайшую признательность д-ру Хунольду, который собирал деньги в Швейцарии, и м-ру В.Г. Лухноу из благотворительного фонда Уильяма Волкера в Канзас-сити, сделавшего возможным участие наших американских друзей, за их помощь в этом отношении. Мы еще в долгу у д-ра Хунольда за хлопоты по устройству всего этого: благодаря его заботам и предусмотрительности мы пользуемся всеми этими удобствами. Мне кажется, что лучше не начинать обсуждение упомянутых мною практических задач пока мы не познакомимся друг с другом получше и не осознаем возможности взаимного сотрудничества. Я надеюсь, что в ближайшие дни в частных беседах эти вопросы будут обсуждены и наши идеи постепенно откристаллизуются. Когда после трех дней работы и еще трех дней менее формального общения мы возобновим рабочие заседания, одно из них, быть может, мы посвятим систематическому обсуждению этих возможностей. До этого момента я откладываю попытки убедить вас в преимуществах имени, предложенного мною для названия общества, так же как любые обсуждения принципов и целей, которым должна подчиняться наша деятельность. А в данное время мы являемся просто конференцией Монт Пелерин, и вам нужно установить правила ее проведения. Теперь все процедуры и судьба конференции в ваших руках.
      Глава тринадцать. Трагедия организованного человечества: "Ювенел о власти"
      Рецензия на книгу Bertran de Jouvenel, Power: The Natural History of its Growth (London and New York: Hutchinson, 1948). Была опубликована как "The Tragedy of Organised Humanity", в журнале Time and Tide, November 6, 1949, p. 119 -- амер. изд. ------------------------------------------------------------------------------
      Хоть это осознают еще немногие, мы начинаем расплачиваться за одно из самых пагубных заблуждений в истории политической эволюции. Около сотни лет назад политическая мудрость, воспитанная веками горького опыта, научилась ценить важность многочисленных сдержек и барьеров, препятствующих расширению власти. Но когда показалось, что власть попала в руки народных масс, возникла неожиданная мысль, что теперь нет нужды в ограничениях власти. Возникла иллюзия, которую лорд Актон описал фразой не менее глубокой, но не столь популярной, как повсеместно цитируемая: "благодаря представлению о народе, как источнике власти, абсолютная власть может стать столь же легитимной, как и конституционная свобода" [здесь аллюзия на знаменитую фразу Актона "власть развращает, и абсолютная власть развращает абсолютно"; об Актоне см. главы 8 и 9 -- амер. изд.] Но власти свойственна внутренняя склонность к расширению, и при отсутствии естественных ограничений она будет расти безгранично, будет ли она осуществляться от имени народа или от имени немногих. На деле есть основания опасаться, что неограниченная власть в руках народа будет более обширной и более пагубной, чем власть осуществляемая немногими. Такова трагическая тема книги, написанной господином д'Ювенелом. Эта тема всегда занимала глубоких политических мыслителей, и в несколько последних десятилетий виднейшие из них посвятили зрелую мудрость преклонных лет ее исследованию. Немногим более 20 лет назад экономист Фридрих фон Визер завершил выдающуюся карьеру трактатом Das Gesetz der Macht [Friedrich von Wieser, Das Gesetz der Macht (Vienna: J. Springer, 1926); о Визере, учителе Хайека в Венском университете, см. главу 3 -- амер. изд.], который до сих пор так и не нашел своего читателя, готового к обсуждению проблемы. Примерно десять лет спустя историк Гуглиелмо Ферреро сходным образом посвятил одну из последних своих работ короткому и плодотворному исследованию Pouvoir [книга Guglielmo Ferrero, Pouvoir впервые была опубликована в английском переводе под названием The Principles of Power (New York: G. Putnam's Sons, 1942), хотя написана была несколькими годами раньше -- амер. изд.]. Еще позднее Бертран Рассел дал нам содержательную книгу о Власти [Bertrand Russell, Power: A New Social Analysis (London: Allen & Unwin, 1938) -- амер. изд.]. То, что гораздо более молодой автор дал нам монументальное исследование того же предмета, которое сдержанной страстью и очевидной соотнесенностью с текущими событиями производит более сильное впечатление, чем плоды зрелой мудрости, может являться как признаком растущей неотложности проблемы, так и свидетельством исключительной одаренности автора. Видимо, в силу обстоятельств времени, каждый последующий из наших авторов был незнаком с предыдущими работами. Но тот факт, что книги настолько разнятся друг от друга, скорее всего есть результат бесконечного разнообразия предмета, все аспекты которого не могут быть рассмотрены ни в одной отдельной работе. Работа г-на д'Ювенела, однако, удивительно близка к идеальной полноте. Он достигает этого не через создание теоретической системы, а через привлечение чрезвычайного количества фактов. Он пытается привести нас к пониманию феномена власти не через строгие теоретические построения, а с помощью последовательно накапливающегося изображения всех многоразличных граней власти. Это вполне сознательный прием. Он небезосновательно чувствует, что при такой попытке "абстрактные идеи не должны быть чрезмерно точными, иначе станет невозможно включение новых деталей". Созданная им картина одной из величайших исторических сил является, как и должно быть, произведением искусства не в меньшей, если не в большей степени, чем научным трактатом. Возможно, чрезмерная разработка деталей привела к известной размытости контуров. Есть определенная опасность, что множество блистательных высказываний и суждений способны отвлечь внимание от главной цели работы. Рецензенту трудно удержаться от соблазна усилить это впечатление с помощью подборки наиболее поразительных obiter dicta <попутных замечаний -- лат.>. Но это создало бы неверное впечатление о книге. Метод г-на д?Ювенела не только вполне сознателен, но также выражает более фундаментальную установку ? его недоверие к тому поверхностному рационализму, который предпочтет скорее втиснуть сложные факты в простую схему, которая вполне может быть охвачена нашим ограниченным разумом, чем когда-либо признает, что сам разум свидетельствует об ограниченности собственной власти. И он вполне оправданно возлагает немалую ответственность за трагический поворот истории на эту предубежденность интеллектуалов: До тех пор, пока интеллектуал воображает /возможность/ упрощенного порядка вещей, он служит росту власти. Ведь существующий порядок -- здесь и повсюду -сложен и покоится на целом множестве самых разнообразных видов власти, чувств, поддержек и установлений. Если решено возложить на одну пружину работу столь многих, сколь ужасающе сильна должна быть упругость ее витков; или если одна колонна должна отныне поддерживать то, что прежде опиралось на множество колонн, то какова же должна быть ее крепость! Только власть может быть в роли такой пружины или такой колонны -- и что же это должна быть за власть! Просто потому, что спекулятивное мышление склонно пренебрегать полезностью множества вторичных факторов, участвующих в созидании порядка, оно с неизбежностью ведет к усилению центральной власти, и так это происходит особенно в тех случаях, когда оно подрывает все виды власти, в том числе центральной; ведь власть должна существовать, и когда она возникает опять, то с неизбежностью принимает форму максимально концентрированной власти. Вот так доверчивое племя философов работает на пользу власти, превознося ее достоинства до тех пор, пока не наступает отрезвление; порой, это верно, они срываются в проклятия, но опять-таки по-прежнему служат власти в целом, поскольку при этом возлагают все свои надежды на радикальное и систематическое приложение собственных принципов, а ведь это может обеспечить только очень обширная власть. Через последовательность таких мгновенных зарисовок звеньев процесса, созидающего власть, д'Ювенел создает мастерскую и пугающую картину безличного механизма экспансии власти, норовящей поглотить все общество. Мало кто из прочитавших работу сможет забыть эту картину, и текущие события слишком часто будут им напоминать о ней. Он достиг успеха, и при этом избег всех интеллектуальных ловушек, сопутствующих такого рода попыткам. Хотя язык книги отчасти персонифицирует власть, она нигде не принимает антропоморфного вида, но всегда выражается через то, чем она и является: безличная сила, возникающая из проблем сотрудничества между людьми, из их индивидуальных потребностей, желаний и верований, зачастую вполне невинных и почти всегда свойственных большинству людей. Хотя язык книги порой поднимается почти до поэтического парения, основной ее характеристикой остается тяжелый реализм, почти пугающая свобода от иллюзий и трезвое описание социальных процессов во всей их подлинной наготе. Почти невозможно выделить какую-либо часть книги как более значительную или важную, чем другие. Но для тех, кто до перехода к систематическому изучению хотел бы ознакомиться с книгой, я особенно рекомендую блистательную 13 главу "Imperium et Democratie" ("Владычество и демократия") (этот заголовок представляет собой один из немногих случаев, когда опытный переводчик не смог найти адекватное выражение для французского оборота),а также чрезвычайно интересное обсуждение Руссо и принципов верховенства права -- отчасти неожиданное, но поучительное истолкование Руссо, которое автор уже после этого развил в Предисловии к превосходному изданию "Общественного договора" [Jean-Jacques Rousseau, Du contrat social, precede d'un essai sur la politique de Rousseau, par Bertrand de Jouvenele (Geneva: Editions du Chevalaile, 1947) -- амер. изд.]. Благодаря ему я убедился, что Руссо понимал смысл верховенства права лучше, чем любой другой известный мне автор. Одним из результатов реакции г-на д'Ювенела против сверх рационализма, господствовавшего в последние два столетия, стало то, что он сосредоточился почти исключительно на внешних механизмах власти и склонен недооценивать роль мнений. Исключением могут быть сочтены очень немногие высказывания, если не считать такого рода примечаний -- "извращение доктрин, сколь бы непостижимым оно ни казалось идеологам, представляется достаточно естественным наблюдателю социального механизма". На абстрактном уровне это, возможно, не более чем легкое изменение акцентов, хотя это различие чревато важнейшими последствиями. Если я не заблуждаюсь, именно в силу этого различия можно от очень близких исходных позиций перейти либо к относительно оптимистическому либерализму в старом смысле слова, либо к консервативным и весьма пессимистическим установкам. И мне кажется, что именно скептицизм относительно роли мнений ведет г-на д'Ювенела в конце концов к более консервативной позиции, чем этого требует его пылкая любовь к свободе, и в силу того же скептицизма он считает неизбежными гораздо большее число политических бедствий, чем это представляется оправданным. Но следует признать, что я не знаю ни одного исследователя власти, который бы не приходил к сходным пессимистическим заключениям.
      Глава четырнадцать. Бруно Леони (1913-1967) и Леонард Рид (1898-1983)
      Бруно Леони: ученый [Опубликовано под названием "Bruno Leoni, the Scholar" в Il Politico, University of Pavia, vol. 33, 1968, pp. 21--25. Недавняя оценка работ Леони смотри у Peter H. Aranson, "Bruno Leoni in Retrospect", Harvard Journal of Law and Public Policy, vol. 11, Summer 1988, pp. 661--711; также смотри Leonard P. Liggio and Tom G. Palmer, "Freedom and the Law: A Comment on Professor Aranson's Article", ibid., pp. 713--725. -- амер. изд.]
      Даже через три месяца после трагического события трудно поверить, что среди нас нет Бруно Леони. Любящий и энергичный, он жил с такой интенсивностью, что, казалось, воплощал саму жизнь. Жестокая судьба забрала его в расцвете сил, когда его огромные достижения заставляли ожидать еще больших свершений. Природа столь богато одарила его, что даже после многих лет дружбы мне приходилось открывать новые и неожиданные грани большой личности того типа, который порой заставляет нас завидовать прошлым векам и столь редко встречается в наше время. Возможно, это судьба Италии -- по-прежнему порождать такие фигуры, которые напоминают нам о Ренессансе. Среди граждан мира, к которым он присоединился и среди которых я его встречал, он был уникален. Хотя этот лекционный зал будит живые воспоминания о том, как менее 4 лет назад мне выпала удача выступать здесь на заседании под председательством Бруно Леони -- и наслаждаться его и г-жи Леони гостеприимством в их доме в Турине -- но большей частью я встречал его в отдаленных уголках мира: в Соединенных Штатах и в Японии, а также в различных городах Европы [на встречах общества Монт Пелерин -- амер. изд.]. Поэтому мне нечего сказать о большей части его жизни в Павии, Турине и Сардинии, о чем вы знаете гораздо больше меня. Мне приходится ограничить себя рассказом о Бруно Леони как об ученом и международной фигуре, о человеке, который вызывал уважение и преданность там, где он появлялся, и я горжусь возможностью говорить о нем как от имени наших общих друзей во всем мире, так и от своего собственного. Мы все скоро обнаружили, что в этом человеке, которого мы знали как выдающегося ученого, стойкого приверженца свободы, неутомимого и изобретательного организатора, скрывается много всего другого. Мы скоро заметили проблески глубокого понимания искусств и музыки, особенно восточных искусств и восточной философии -- в том числе искусства жизни; мы обнаружили энергию и умение наслаждаться всеми утонченными и прекрасными вещами, которые способен предложить мир. Об этих многообразных гранях личности Бруно Леони, которые делали его общество столь привлекательным, я знаю не настолько много, чтобы подробно о них говорить. Ниже мне придется ограничиться тремя аспектами его работы, в которых в течении 10 или 12 лет наши усилия были параллельны, а в результате я узнал его довольно хорошо. Во-первых, это его усилия преодолеть раздробленность социальных наук, а в особенности попытки навести мост через ров, отделяющий исследования в области права от теоретических социальных наук. Во-вторых, его усилия создать удовлетворительные интеллектуальные основы для защиты индивидуальной свободы, в которую он так сильно верил. Третьим пунктом будут важные предложения, выдвинутые в его писаниях, которые, как мне представляется, указывают путь разрешения неких центральных интеллектуальных затруднений политической теории, которые Бруно Леони из-за нехватки времени не смог довести до конца, и которые останутся на долю тем, кто захочет почтить его память, продолжив работу с того места, где он остановился. Но прежде, чем я обращусь к моей главной задаче, я должен сказать несколько слов о природе наших отношений. Честь, оказанная мне вашим почтенным университетом, который попросил меня выступить по этому грустному поводу, требует объяснить ограниченность моих возможностей. Впервые я встретил Бруно Леони 14 лет назад в Чикагском университете, где я тогда преподавал [с 1950 по 1962 год Хайек входил в Комитет по социальной мысли Чикагского университета, где он вел регулярный семинар по разным проблемам социальных наук -- амер. изд.], а он туда приехал, я полагаю, чтобы, главным образом, основательнее познакомиться с англо-американским правом и политическими институтами. Мы вскоре обнаружили, что по множеству пунктов наши интересы и идеалы сходятся, а в результате он вошел в эту международную организацию ученых и публицистов, исследующую условия сохранения индивидуальной свободы, в общество Монт Пелерин, которое я организовал за несколько лет до этого и которому он впоследствии посвятил так много времени и энергии. Лет десять назад мы еще раз столкнулись в Калифорнии, в колледже Клермонт, на семинаре по проблемам свободы, где он читал курс лекций Свобода и право, о котором я расскажу затем подробнее. [Это был семинар института свободы и конкурентного предпринимательства в июне 1958 года. Лекции были изданы -- Freedom and the Law (Princeton, N.J.: D.Van Nostrand, 1961; reprinted, Los Angeles: Nash, 1972). -- амер. изд.] Тогда я впервые увидел способность Бруно Леони вдохновлять аудиторию, его неустанную готовность день и ночь обсуждать интеллектуальные проблемы, и его страстный интерес к жизни, который заставлял его использовать все предлагаемые обстоятельствами возможности для учебы и наслаждения. В связи с этим я позволю себе припомнить небольшой эпизод. Мы, преподаватели семинара, были достаточно заняты и ценили те три часа после полуденного приема пищи, когда у нас не было определенных обязанностей. Когда Бруно Леони стал регулярно исчезать в эти часы, мы сделали естественный вывод. Но как мы были неправы! Он нашел возможность брать уроки пилотирования на соседнем аэродроме и использовал часы отдыха для управления самолетом! Вскоре после этого я опять пересекся в Соединенных Штатах с Бруно Леони, на этот раз не лично, а в качестве преемника, наблюдавшего оставленное им глубокое впечатление: в 1961 году я сменил его в качестве заслуженного внештатного профессора в Центре исследований по политической экономии имени Томаса Джеферсона Виргинского университета. Но еще прежде мы тесно сошлись благодаря бесценным услугам, оказанным им в период кризиса уже упомянутому мною международному обществу, для которого он стал и оставался до своей смерти движущей силой. Поскольку Бруно Леони не имел отношения к началу конфликта, я не буду здесь говорить о природе этого кризиса, который возник, как это может случиться в любой группе, из-за некоторого несходства темпераментов, но в свое время угрожал разрушением общества. Избранный секретарем в разгар конфликта, и некоторое время после отставки президента будучи ответственным за дела, он твердой рукой ввел его в более спокойные воды и в новый период расцвета деятельности. Организованные им ежегодные собрания в Турине, в Кнок-сюр-мер в Бельгии, в Семмеринге в Австрии, в Стреза, в Токио и в Виши были самыми успешными из всех. Только 6 месяцев назад на последней встрече в Виши он был под общие приветственные возгласы избран президентом, став преемником Фридриха Лутца, Джона Джейкеса, Вильгельма Р°пке и меня. Каким ценным приобретением он был для общества, мы начинаем понимать только теперь, когда перед нами столь трагично встала задача найти ему преемника. Теперь я должен обратиться к его научной и литературной деятельности, из которых я хорошо знаю только опубликованное на английском и, лишь немного, на итальянском. Бруно Леони был одним из тех все более редких людей, которые обладают мужеством для выхода за профессиональные границы и пытаются увидеть проблемы общества в целом. При его поразительной энергии и быстроте восприятия, он сумел избежать опасности дилетантизма, которая так часто сопутствует широте интересов. Конечно, в первую очередь он был юристом, и, насколько я понимаю, был очень удачлив в юридической практике. Но даже в области права он был философом, социологом и историком права не в меньшей степени, чем мастером права. Он был также видным исследователем политики, что совершенно естественно для такого как он учителя конституционного права, столь интересующегося историей идей. Он также внес вклад в развитие политической науки в Италии и за рубежом основав обзорный журнал "Il politico", редактором которого он был многие годы. Но это никоим образом не исчерпывает широту его любознательности; я могу свидетельствовать, что он был далеко не посредственным экономическим теоретиком, и показал глубокое понимание некоторых методологических трудностей, созданных в этой области современным развитием. Это, конечно, было тесно связано с другим его главным занятием, которое я оставил напоследок -- с общей философией науки. Если я не ошибаюсь, он был одним из основных организаторов и одним из активнейших деятелей Centro di Studi Metodologici, и работа здесь привела его к фундаментальным проблемам общей философии. Список публикаций показывает всю широту его интересов. В лежащем передо мной списке больше 80 публикаций, из которых более 70 относятся к последним 20 годам.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21