Современная электронная библиотека ModernLib.Ru

Три дня без чародея

ModernLib.Ru / Фэнтези / Мерцалов Игорь / Три дня без чародея - Чтение (стр. 13)
Автор: Мерцалов Игорь
Жанр: Фэнтези

 

 


Кузнец — он кто? Кузнец всегда колдун. Добрый, но все же не такой, как остальные люди. Гнать его — боги упаси, в гости звать — всегда пожалуйста, но самому навязываться… исключительно по делу. Не случайно же не только в Словени, во всем свете белом, во всех народах кузни наособицу стоят. И в городах — либо за стенами, либо на стыке улиц и концов, на «ничейной» земле, как ни мало ее в городах. Простой люд кузнецу верит, но понимать не спешит. И сыграть на этом можно. Точь-в-точь, как Наума очернили. Ведь только благо творил, а в трудный час даже князь медлит, не спешит на защиту встать. Так же и с артелью будет.

Докажут ли кузнецы, что бургундские монеты ими только сегодня получены? Поклянутся, но если венды накупленный хлам Великому Дону подарят на стремнине (или проще — скажут, что не в один день все приобреталось), так и останется клятва против клятвы. Князь может назначить Суд богов, но скорее того же Бурезова попросит почаровать и определить, через чьи руки монеты проходили. И соврет Бурезов. А чародеи Суду богов не подлежат…

Впрочем, остается еще Светорад — для князя его слово весомо. Ага, вот лазейка! Завтра нужно будет так все повернуть, чтобы ладожане сразу помогли с разбирательством.

— Малый, ты, часом, не заснул?

— Да вот думаю… Конечно, запретить я тебе ничего не могу. Венды от барахлишка наверняка уже избавились, чтоб сказать: не было такого дела, в разное время за мелочь платили кузнецам. Чем все обернется, я пока не ведаю. Коли забоишься, Твердята, расплавишь золото, что я сделаю? Только помни: этим и ты поможешь правду сокрыть. Бояре артели не враги, а может статься, что и венды не врагами окажутся. Истинный враг тот, кто и бояр, и вендов в своих целях использовать готов. Так-то… сам решай, Твердята.

— Темны слова твои. О том говоришь, чего не ведаю, да еще и решать советуешь.

— А большего сказать не могу. Одно верно: князь правду узнать захочет, и уж чем смогу, тем помогу ему. А монеты бургундские в том деле полезными оказаться могут.

Твердята помолчал, гладя бороду, потом решился:

— Вот что. Возьми несколько монет, на случай, если чаровать над ними Наум захочет. Но насчет остального… Я просто обожду. Сам погляжу, как дело покатится. Если что — не обессудь, переплавлю. А нет — все перед княжьим судом вывалю. И то — всей артелью решать будем.


* * *

Родная башня встретила Упряма руганью и тягостными стонами. Неяда с Карасем напряглись, потянулись к мечам, ученик чародея поудобнее перехватил разорви-клинок, который всю дорогу вез в руке.

— Отбой! — вяло махнул им проковылявший навстречу Лас. Левый глаз у него был перевязан, правая нога, распухшая — даже через штанину видно — не гнулась. — Помогите ребят в дом занести и дуйте к Болеславу за сменой.

— Что здесь произошло? — соскакивая с Ветерка, воскликнул Упрям. — Кто напал?

— Да никто не напал пока что, и на том хвала Перуну.

— Сами, что ли? — оторопел Неяда.

Лас поманил их за собой на задний двор. Там, у колодца, прижавшись друг к другу, как мокрые мыши, стенали семеро дружинников. Распухшие, покрытые сыпью, с заплывшими слезящимися глазами, местами наспех перевязанные стойким десятником.

— Вот, — мрачно сообщил Лас, указывая пальцем.

— Вы что, в крапиву полезли? — догадался Упрям.

— Это теперь крапивой называется? Ладно, леший с ней, пусть будет крапивой. Мы ее скосить решили.

— Зачем? — моргнул Упрям.

— Для удобства. Ночь скоро, а из окон только та сторона хорошо просматривается. Здесь нужно трех человек ставить: На передний двор, у овина и у колодца. А ежели траву скосить, двоих хватит — от того угла и на задний двор и на передний глядеть можно, и дозорные друг друга из виду не потеряют, — принялся объяснять Лас. — Сплошное удобство. Ну а потом глядим — травка-то какая-то странная не бывает такой на свете. Решили — всю не тронем, так уголок примнем, чтобы, если махнет супостат через забор, близко все же не подобрался. Вот… подступили к ней, значит… — Лас страдальчески вздохнул.

— А она вас… — подсказал Упрям.

— Вчистую! Жжется с двух-трех шагов, не ждет, когда к ней потянешься. И все в лицо, в глаза норовит. Мы навалились, угол этот взялись топтать. А она… из коробочек пыльцой как двинет! И мы чихать стали. Да как! Чуть носы не оторвались, чуть мозги не повысмаркивали!.. Уши отстегивались, верь не верь! И жжет, и кропит… Двое выползли кое-как, один своим оружием порезался. Хват, чихаючи, на стену налетел, рухнул как подкошенный. Прыгун его вытащил — и задыхаться стал, так ему шею обожгло. До колодца уже я их нес, ногу подвернул. Потом с теми, кто еще мог шагать, стали Ослуха выносить, глядим, а травка стеблями его оплела и к себе тянет! Отбили…

Утомленный рассказом, Лас присел на край колодезного сруба, зачерпнул воды из ведра и со стоном побрызгал на глазную повязку.

— Моя вина, — вздохнул Упрям.

— Что ты сказал? — встрепенулся Лас.

— Я говорю: сейчас перенесем вас. Ребята, — обратился он к сопровождавшим его дружинникам, — вы своих заносите, а я побегу лекарства готовить.

— А сумеешь ты с этой заразой управиться? — усомнился десятник.

— Именно что с этой — с этой управлюсь!

Действительно, уж он-то знал, как лечиться после боев с крапивой. Правда, лекарем всегда выступал Наум, но это не помешало Упряму назубок запомнить все мази и снадобья.

Последним дружинники занесли Ласа — сам десятник так настоял. Укусы коварной крапивы вызывали временную слепоту, опухоли, жар, почесуху, ломоту, головокружение, тошноту, вялость, зуд, насморк, икоту, а иногда даже слабили. То есть основательно отравляли жизнь и при отсутствии должной помощи, пожалуй, могли свести в могилу. Но, видимо, было у крапивы какое-то чувство меры: не только смертельный исход, но даже и серьезная болезнь ни одному дружиннику не грозили. Убегался Упрям, конечно. Каждому по ложке трех видов снадобий, каждому мази, примочки… Зато, когда он взялся за Ласа, первому из болезных — Ослуху, уже полегчало.

— В город-то скакать? — решил уточнить Неяда.

— Не нужно, — мотнул головой Упрям, натирая мазью распухшую лодыжку десятника. — Через час все на ногах будут. По-настоящему только Ласу не повезло.

И правда — обещанного часа не прошло, а дружинники, оклемавшись, уже обсуждали необычную битву. Неяду и Карася (хотя последний, по общему мнению десятка, готовить сроду не умел) отправили на кухню за чем-нибудь съестным — яд крапивы вызвал у всех зверское чувство голода.

Когда Карась с Неядой внесли котелок с кашей, Упрям взялся помогать им накладывать кушанье в чашки.

— Да что ты, малый, брось, сами управимся, не возгривцы, чай! — удивился Карась.

— Это я вину заглаживаю, — пояснил Упрям. — Сейчас еще бражки всем налью.

Дружинники радостно завозились, но Лас, хоть и слабым голосом, решительно пресек вольности:

— Но-но, вы как дозор нести собрались? По чарке на брата — и хорош.

А Карась полюбопытствовал:

— В чем же вина, Упрям?

— Крапива, — ответил тот. — Я должен был вас предупредить. Это… моя крапива.

— Твоя? Сам, что ли, вырастил? — спросил десятник.

— Ну да, можно и так сказать.

— Для чего же?

— А разве не видно? — нашелся Упрям. — Для охраны заднего двора и вывел.

Дружинники переглянулись:

— Что ж, полезная травка, если так подумать. Забористо кусает! Да что ж, нет разве другой охранной магии? И неужто часто к чародею воры ходят?

— Магии хватает, — отвечал Упрям. — Да ведь колдуны черные на каждую волшебную стражу волшебный взлом норовят подыскать. Вот и приходится все время что-то новое придумывать. Я вот, выходит, крапиву придумал. И во дворе неприметна, и кусает, сами говорите, зло.

— Толково придумано, — с видом знатоков закивали дружинники.

— Толково, — буркнул Лас. — А своих от чужих твоя крапива отличать не умеет?

— Пока нет, — развел руками Упрям. — Потому и винюсь. Мы-то с Наумом привыкли.

— Ладно, — решил Лас. — Исправил беду — значит, уже невиновен. Хотя, подоспей ты чуть позже…

Договаривать он не стал, взял ложку и принялся наворачивать кашу.

— Упрям, — подкатил к ученику чародея Карась и, отведя в сторону, тихо заговорил: — Я пару бояр знаю, что никому не доверяют и воров боятся до ужаса. Им пущей нет радости, как новый засов на ворота приладить или нового пса на цепь посадить. Давай я с ними сторгуюсь, продадим семена твоей крапивы, прибыль пополам.

— Да ты что, Карась, — махнул обеими руками Упрям. — Рано ее использовать, еще работать и работать! Чтоб своих и чужих, чтоб и зимой, и летом, и вообще…

— Так вот и придумка: лето впереди, пущай растет на боярских подворьях, а к осени новые семена продадим, скажем, зимние. Потом, к весне, еще — уже, например, крапивы, которая своих-чужих различает. Думай, голова!

— Карась, это же нечестно.

— Зато выгодно — в одно место один товар трижды продать. И почему, собственно, нечестно? Ты работаешь — и по мере того, как достигаются успехи, в карман денежки текут.

— Карась! — окликнул его Лас из-за стола. — Ты что там, опять?

— Нет, что ты, Лас, как мог подумать? — сделал Карась настолько честное лицо, что сразу же стало ясно: да, именно сейчас он со своими полукупеческими обдиральными выдумками — опять.

Разорви-клинок все это время лежал на лавке у стены, плашмя, как и было наказано Твердятой. Отужинав и подробив — во искупление вины — с мытьем посуды, Упрям взял его и вышел на задний двор.

Тянуло из-под сгущавшихся туч свежим ветерком. Крапива мягко волновалась под его порывами. Грозен разорви-клинок, умелыми руками выкован, сильными чарами напоен. Не запутается, не застрянет… Но магия не своя. Нет, нельзя. Наум сказал, чтоб извести крапиву только чарами — не уточнил, чьими, но ведь ежу понятно, что своими. Чары — дело тонкое, мухлежа не любят.

На глаза попался поблескивающий в крапиве железный предмет — пряжка с орочьего пояса.

— Что же встал, герой? — послышался за спиной голос Ласа.

Десятник вышел из башни незаметно, присел на заднее крыльцо и стал разминать постепенно отходившую ногу.

— Жалко своего творения?

— Жалко, — кивнул Упрям. — И вообще, зачем отдельного человека ставить? Через крапиву все равно никто не пройдет.

— Не знаю, не знаю. Мы ведь топтать ее пошли, а пока по другим делам мимо шастали — ничего.

Упрям показал ему орочью пряжку:

— Видишь? Вчера днем один супостат залез в нее — тоже навряд ли косить. И вот что от него осталось. А вас она только пугнула. Так что, думается мне, есть в ней разумение своих от чужих отличать.

— Ну, коли так… Пускай растет. Поставлю лишнего человека для верности, и ладно.

— Поставь, Лас. Ты сам-то как?

— Отпускает.

— Как дозорных выставишь, еще раз помажь лодыжку и полежи с полчаса. Все пройдет. Ну, оставляю вам хозяйство, а мне готовиться нужно. Завтра нелегкий день.

Упрям поднялся в читальню, проверил, плотно ли закрыты ставни, держатся ли чары. В том, что день будет нелегким, он не сомневался ни капли, и, словно в пику необходимости и лучшим намерениям, усталость вдруг накатила волной. Помешкав, он спустился вниз и попросил подвернувшегося Ослуха разбудить его сразу после заката, а сам, положив волшебный меч на стол в своей спальне улегся на кровать — не раздеваясь, как и вчера, — и уснул.

Как выяснилось позже, решение вздремнуть было очень разумным.


* * *

Василиса с раннего детства отличалась норовом твердым, свойственную девчонкам чувствительность держала в узде. И с отцом уже привыкла разговаривать на равных. А сегодня вышла от него — зареванная, с опухшими глазами, но в душе спокойная.

Долгий и не во всем приятный разговор окончился миром. Хотя этот мир и стоил клятвенного обещания быть послушной и выйти замуж, коли потребуется, беспрекословно.

В этом месте княжна, конечно, попыталась возмутиться: как же так? Они ж, венды ж…

«Что — они? — прервал отец. — Покуда ничего еще не доказано, а раз так, то и к свадьбе готовимся по-прежнему. И никому не даем понять, что именно мы знаем и подозреваем. А подумай, если не докажется вина ромеев? Словень Тверди немирья беспричинного не простит. Так вот надо мыслить, по-крупному. Государственно. А ты… Ох, горе ты мое луковое!..»

Сказал — и с такой сердечной теплотой, с такой нежной тревогой глянул, что не удержалась Василиса, пала на широкую отцовскую грудь, будто утонула в ней. И расплакалась.

Хорошо, от Упряма грозу отвела. Хоть какой он будь бестолковый и наглый, одного не отнимешь — честности. Рассказала отцу, как с Упрямом вместе думу думали, и про то, конечно, как обман с превращением к пользе послужил, упыря провести позволив. Князь все требовал подробности, и Василисе пришлось тщательно продумывать каждое слово, чтобы не нарушить обещание. Если Велислав и заметил напряженность в речи дочери, то виду не подал. И, хотя некоторые приключения княжны, особенно почему-то ее волшебное превращение, ему крепко не по душе пришлись, он признал, что «звать этого недоучку сюда сей же час, на веревках волочить», пожалуй, не за что.

В свою очередь князь, ответив на расспросы дочери, поведал, что Сайгула до сих пор не найдена, возможные преследователи ее не замечены. Зато занятный ответ дали боярину Непряду на Вендском подворье: монетами бургундской чеканки в разное время и заразные услуги посольство расплачивалось главным образом с кузнечной артелью Твердяты.

«Надобно там разведать, что к чему, — сказал князь и со вздохом добавил: — Но осторожно. Артельщики — народ непростой».

Подружки-наперсницы встретили княжну охами, ахами, всхлипами, вскриками, объятьями, поцелуями, причитаниями… прогнала она их в общем. Оставила при себе только Милочку, внучку одесника Накрута, и Звонку, дочку ошуйника Болеслава. Их княжна любила и доверяла им полностью.

— Ну, рассказывайте, что тут без меня было?

Милочка, большеглазое дитя четырнадцати весен от роду с наивным робким личиком, приводившим в умиление всех подряд, кто превышал ее ростом, царственно повела плечом:

— Шум великий и суеты много было, Василисушка. Дядька Болеслав пытался вызнать обинячком, не знаем ли мы чего.

Василиса понимающе улыбнулась: Болеслав и обиняк — понятия несовместимые.

— Непряд ходил, пьяный. А так — ничего. Нас ведь и не выпускали никуда.

— Непряд с пьяных глаз чушь порол, — добавила Звонка, семнадцатилетняя девица, рослая, сильная, быстрая. По-своему она была красивой, только не знала этого. Все сетовала на мощный подбородок, который якобы делал ее похожей на медведицу по весне. Разубеждать ее давно уж никто не пытался, ибо всякую попытку разубедить она воспринимала как насмешку. А насмехаться над Звонкой было попросту опасно.

— Что за чушь?

— Про кон, который всем пришел с твоим исчезновением.

Кон? Ну да, Упрям говорил… дался ему, Непряду, кон! А впрочем, что возьмешь?

— С пьяни спрос невелик. Однако быстро же он нализался, это ведь, поди, еще до обеда было?

— До обеда, Василисушка, — кивнула Милочка. — Чуть только тебя хватились по-настоящему, так он уже и лыка не вязал.

— Боярам лыка не вязать, боярам можно наливать, — усмехнулась Звонка.

— Лыко не лыко, а дел у него было невпроворот, — заметила княжна. — Поди, совсем без меня Иноземное подворье запустил?

— Может, и запустил, Василисушка, я так думаю, что, наверное, запустил. Вчера весь день был пьяный, сегодня похмельный — как не запустить?

— А мне он трезвым показался…

— Да ты разве давно в кремле? — удивилась Звонка.

— Некоторое время, — неопределенно ответила княжна. — И Непряда видела: помятый, конечно, но, скорее, забегавшийся.

— Может статься, что и забегавшийся. Мы ведь тут, родная, аки голубки в плетеночке, сутки целые света не видим. Мельком заметили человека — и помстилось нам, что головушка боярская с похмелья трещит. Ан, может, она от думы нелегкой трещала.

Василиса кивнула:

— Все равно: хозяйство он никогда не умел вести, только языком молол. Так что, девоньки, сходим мы с вамп на Иноземное подворье. Да всей стайкой, пожалуй.

— Ты бы не спешила, Василисушка, отдохнула б сперва. Небось намаялась в бегах-то?

Звонка, немногим более отца склонная к обходным путям, выразилась прямо:

— И думать забудь! Пока не поведаешь, где бывала и что делала, мы тебя не отпустим. Уж как знаешь.

— Да что же я, волчица лютая? — улыбнулась Василиса. — Вас в неведении держать? Жестоко, да и себе дороже. Конечно, расскажу. Только, чур, уговор: слушать внимательно, вопросов не задавать. Боюсь я, времени у нас немного…

Совсем уж коротко не вышло и без ахов не обошлось.

Милочка с чего-то стала подробно расспрашивать про Упряма — хорош ли да пригож? — и княжна даже испытала что-то вроде ревности. Но, с другой стороны, она умолчала и про откровения упыря Маруха (обещано!), и про свое превращение в «настоящего» Невдогада (слишком уж невероятно), и о небольшом приключении с котлом (не к месту). Что осталось от двух дней, казавшихся теперь двумя неделями? Почти ничего: нави, орки, оборотни, разбойники и куча подозрений.

В международной обстановке подружки разбирались прилично — еще бы, с такими-то родителями! — так что лишние объяснения здесь не требовались.

— Как пить дать венды воду мутят! — убежденно заявила Звонка. — Притащили из Готии орков, а с ними шамана. Или прячут мага у себя на подворье.

— Зачем же прятать, Звонушка? — разумно усомнилась Милочка. — Ярмарка Дивнинская в разгаре, магов полон город, не надо прятать никого. И на подворье своем держать совсем не нужно. Его, Звонушка, лиходея этого, даже в гости принимать не стоит — и никто ничего не заподозрит.

— Заговор против Наума давно уже составлен. Если бы постоянно иноземный колдун в Дивном находился, заметили бы его…

— А зачем ему постоянно быть, Василисушка? Хватит и набегами появляться, только на время ярмарки.

— Предлагаешь всех приезжих чародеев пытать — который тут ворог?

— Ну что ты. Звонушка, где мне предлагать? Голова-то наша вот она — Василисушка Премудрая, она нам солнышко ясное…

— Милочка! Сколько раз тебе говорить, не прибедняйся. Рассержусь.

— Не сердись, звездочка, я больше не буду.

— Ну что ж, вот что мы сделаем, девоньки…

Девоньки приготовились слушать, но княжна пока призадумалась. Окинула взором свою горницу… и, будто впервые в жизни увидела ее — какая она уютная, да как в ней тихо и спокойно. И вдруг накатило прежнее: а чего ради все? Так или иначе, вольной девичьей жизни придет конец, и в невозвратном прошлом останутся все волнения, тревоги, радости, печали. Новые на их место придут, совсем другие. И как супружеская жизнь покатится — наперед не скажешь, тут зачастую все гадалки бессильны. От себя же все зависит. Ну вот подумать: может, и не урод вовсе тот Лоух? Что послы о нем говорили, как расписывали — ясное дело, брехня. Но, скорее всего обычный парень. Весен-то ему сколько — двадцать? Ну вот, не старик — уже хорошо. Не так уж и много на свете женихов для княжон.

Стерпится-слюбится. Ради чего же тогда? Ради Словени? Смешно. Словень велика, ладилась на века. Как поверить, что кто-то может пошатнуть ее? И чем — покушением на одного чародея единственным наветом! Да вон их в Ладоге, чародеев, целый Совет — одних только Старцев Разумных, а которые помоложе, так вообще никем не считаны. Подумаешь, ромеи: пошумят и успокоятся. Всегда шумели, всегда успокаивались. Война… война — это страшно, но теперь уж судьба ее на ратном поле решится. Да и мыслимо ли — целую Словень воевать? Никаких ромеев на нее не хватит.

Что еще?.. Ради Наума? Добро бы, но что простому человеку в чародейских делах совершить можно? Отец говорил, прибудут завтра Старцы, как один — знатные. С ними Светорад, а Упрям его другом Наума называл. Вот кому порядок наводить, истину устанавливать. И правильно, каждому свое…

— Так что мы сделаем? — не утерпела Звонка

— А ничего мы не станем делать, Звонушка, — невинно прощебетала внучка одесника. — Пяльцы возьмем, повышиваем, поговорим задушевно… и все.

— Это с чего ты так подумала? — насторожилась княжна.

— А посмотрела я, ласточка, на личико твое несчастное, на печаль-кручинушку в очах ясных, и вот подумала: пяльцы, пяльцы, пяльцы… и разговоры задушевные.

— И все? Больше на личике моем ничего не написано?

— Написано, — согласилась Милочка, не меняя тона. — Записано, горлица. Просто как пером начертано: либо прибьешь ты меня сейчас, дуру неразумную, либо тихо так головушкой кивнешь да согласишься. А уж коли кивнешь, так и будут пяльцы — всю жизнь оставшуюся, сколько боги судили.

— Ну а коли прибью? — полюбопытствовала княжна.

— А прибьешь — всплакнешь надо мной, несмышленой, и пойдешь дела делать.

— Эй, девки, вы что это, взаправду? — забеспокоилась дочь ошуйника.

— Как не взаправду, Звонушка? Шутка, конечно, но ведь знаешь, у нашей Василисушки и шутки взаправду бывают. Вот как представит она сейчас, голубушка, пяльцы, пяльцы… так и прибьет меня, скудоумную.

— Ну, Милочка, — не выдержав, рассмеялась княжна. — Если и прибью, так за то, что опять прибедняешься. Но… правду молвишь, пяльцы мне не по душе.

— Значит, шутите? — уточнила Звонка и вздохнула: — Совсем вы, девки, окосели да заумничались.

На вид робкая, скромная, обычно молчаливая, Милочка, с ее внешностью вечного дитяти, иногда выдавала такое, что хоть стой, хоть падай. Наблюдательности и цепкого ума ей было не занимать, но порой она выражала мысли свои столь необычно, что только лучшие подруги ее терпели и понимали.

Княжна встала и открыла ларец с любимыми украшениями. Зачерпнула горсть, не глядя, и сыпанула на покрывало. Засверкали самоцветы, хлестнули жаркими струями цепочки, заиграли перстеньки.

— Для начала, девоньки, приукрасимся. Помогите мне причесаться да насурьмиться, потом и друг дружке, — сказала он, садясь перед зеркалом и распуская косу, которая после превращения в Невдогадову копну и обратно приобрела вид криво скрученной веревки. Звонка стала расчесывать ей пряди, Милочка занялась лицом. — Вот, а между делом слушайте. Два дня — срок невелик, но ведь я заботливая хозяйка, так? Мне надлежит следить, как гости устроены. Этим и займемся. Соберем наших и нагрянем всем девичником.

— Удивим гостей иностранных, — хмыкнула Звонка. — Раньше ты с собой мало кого брала. Самое большее втроем наведывались.

— А я раньше и замуж не выходила. Думаю, великую тайну о близкой свадьбе все уже знают?

— Как не знать, солнышко?

— Да только об этом и шепчутся…

— Вот и хорошо, — сказала княжна. — Значит, продолжаем хранить тайну с тем же усердием и так же шумно. Вроде все мои подружки так рады, так спешат на меня наглядеться напоследок, что одну ни на шаг не отпускают.

— Того и жди, — кивнула дочь ошуйника. — Отцы-бояре, будь уверена, строжайший наказ нашей шайке дали, чтобы глаз с тебя не спускать.

— Того и жду, Звонка. Значит, ничего подозрительного в таком нашествии не будет. Вперворяд к вендам пойдем. Покуда я с послом буду беседовать, а девчонки галдеть, ты, Милочка, возьмешь под ручку Несладу… да-да, именно Несладу — и с ней вдвоем окрутишь кого-нибудь из помощников посольских. Лучше бы помоложе, чтоб на красоту вернее клюнул и осторожность потерял. Но смотри, выбирай с умом. Это должен быть человек, обо всех делах подворья знающий. Если при этом он в заговор не вовлечен — совсем хорошо: такой скорее сомнениями поделится.

И за что я тебя люблю, Василисушка? — задумчиво проговорила Милочка, румяня щеки княжны. — Ведь загадки твои да задачки, того гляди, со свету сживут. Но люблю же… Как скажешь, ласточка, так и сделаю. Велишь — и с Несладой под ручку похожу.

Неслада, дочь боярина Всехвата, славилась первою красавицей Тверди. И отнюдь не даром. По здравому рассуждению всякий, сравнив ее, например, с Василисой-княжной — предпочтение отдавал последней, но если не рассуждать.

Всем хороша была Неслада — и станом стройна, и ликом красна, и очами томна, и бровьми союзна. Ручки белые, губки алые, косы смоляные. Одна беда — глупа, как… да нет, и сравнить-то не с кем.

Красоте Неслады дружно завидовали все, включая Василису и Милочку, за что Звонка прямо ругала их дурами. Ее, пожалуй, единственную зависть миновала. Наверное, потому, что, когда накатывала хандра, Звонка готова была считать привлекательнее себя вообще всех без разбору, не внимая увещеваниям подруг. Из пропасти отчаяния, в которую загнала себя дочка ошуйника, завидовать самой Несладе было, по меньшей мере, неразумно.

Все-таки с Несладой все были в ладу. Вызывай она одну только зависть — конечно, ожесточились бы девичьи души, и даже справедливая княжна не смогла бы защитить ее от нападок наперсниц. Но дружба с Несладой имела выгоды. Ибо сватались к ней много и усердно — и давно, едва в поневу вскочила. Однако прижимистый Всехват вечно бывал недоволен женихами: то недостаточно знатен, то недостаточно богат, а то — всем взял, да исходит из рода, с которым Всехват когда-либо что-либо не поделил. Считая, что сватовство из такого рода — только повод вернуть когда-то из-под носа уведенное добро, отец Неслады таких женихов разворачивал с особым удовольствием. Он и вообще мириться не любил и не умел, почитая мир уделом слабаков.

И жила Неслада уже девятнадцатую весну в девках. А те, кто с ней дружили, с завидным постоянством выходили за отвергнутых Всехватом женихов. Саму Несладу это нисколько не смущало: достойная дочь своего отца, она мечтала о ладожских княжичах да вязантских царевичах.

В число близких подружек Неслады ни Звонка с ее приступами самобичевания, ни Милочка с душою — тихим омутом не входили. Но если надо, значит, надо…

— Венды, думаю, укрывали у себя преступных нелюдей, платили им за нападение. Стало быть, надо сведать все, что может это подтвердить. Но поскольку венды явно не единственные в заговоре, нам связи нужно найти, — продолжала княжна. — Так что ищем все странное и необычное, что может иметь отношение к заговору. Какие чужаки, когда и зачем навещали посольство? Опять же: когда, куда и зачем ходят сами посольские? Про деньги тоже не помешает: когда, куда и на что уходили из посольской казны крупные суммы? В разговорах можно пользоваться слухами о близкой свадьбе: подготовка, подарки и все прочее. Безопасность тоже подойдет, хоть все молчат, но видно же, что Охранная дружина взбудоражена. Ничего подозрительного не будет в том, что подружки княжны в этих вопросах любопытство проявят. Звонка, ты узнаешь все то же самое, но с другой стороны.

— Это с какой?

— Поскольку я скоро стану замужней, значит, пришло мне время смену себе подыскать, кому заботу об Иноземном подворье передоверить. Вот тебя якобы я сменой и назначила. Подбери себе пару девчонок потолковее — вроде помощницы тебе требуются. Ну, тебе-то не нужно объяснять, что да как. Ты со мной ходила — знаешь, кто там конюхи, кто ключники. Начнешь с обычных вопросов: добро ли кормятся, не текут ли крыши? А потом на то же сворачивай: любопытствуй обо всем подряд. Тоже старайся понять, в заговоре ли собеседник. Если нет, все необычное должно его встревожить — тут и наседай.

— А что, Василисушка, если окажется, что в заговоре все — от верховного посла до стряпчего? — спросила Милочка.

— В это я не верю. Такой заговор и двух часов не удержится в тайне, — заявила княжна. — Вот еще что важно, девоньки. О ком бы речь ни зашла, никого со счетов не сбрасывайте. Как бы ни доверяли человеку, все вызнавайте. Даже если подозрения на мне сходиться будут, да хоть на батюшке моем! Зерна от плевел, если что, потом отделять будем, сейчас важны сведения. Хотя, сказать по совести, очень надеюсь я, что сумеем мы сегодня же и прижать вендов…

— Понятно, — сказала Звонка. — А прочим девкам что делать?

Василиса позволила себе коварную улыбку, а Милочка пояснила:

— Что и всегда, Звонушка: галдеть и с толку сбивать.


* * *

Принарядившись как на праздник, подруги покинули светелку.

— …А если я кокошник поправлю, значит, заговор явен и можно говорить с вендами жестко, напрямую, — говорила княжна, вдохновенная мысль которой не уставала работать. — А если…

— Василисушка, да ведь подозрительно будет, если мы только почесываться да подмигивать станем.

— Скорее сами запутаемся, — добавила Звонка. — Ты их столько уже придумала, знаков тайных — не знаю, как Милочка, а я забывать начала.

— Ладно, на месте разберемся. Созывайте девичник, я пока слуг подниму, — решила княжна.

— Звонушка, а ты одна иди, — предложила Милочка, глядя в окно. — Я пока поупражняюсь в очаровании и обольщении.

— Кто там? Слуга Непряда? — посмотрела Василиса. — Ну, Милочка, не мелковато ли? Невелика птица…

— Я же говорю — поупражняюсь, — пожала плечами Милочка.

Хорошо зная внучку одесника, можно было разглядеть в ее наивных глазах огонек любопытной мысли. Спрашивать ее в таких случаях бесполезно: наперед ничего не скажет.

— Да ты разве знаешь его? — спросила Василиса. — Вроде из новых…

— Сейчас и узнаю.

Подруги разошлись по кремлю.

Кремлем называется крепость на холме, вокруг которой строится город. В самой крепости, кроме прочего, стоит могучий терем-башня, где и воинский запас хранится, и казна княжества под замками сокрыта, где дума боярская заседает, где приказы дела свои решают; сей терем тоже называют кремлем. А иногда слово «кремль» относят ко всему холму и к лежащим у его подножия иноземным подворьям. При это странным образом никто не путается, о чем речь. Молвит боярин: «В кремль иду» — значит, в башенный терем ко престолу княжескому собрался. Дружинник то же речет — ясно, в детинец крепостной шагает. А скажет торговец — ну, видать соль-масло чужестранцам повезет.

Нечто похожее и с самими чужестранцами. Каждое посольство именуется подворьем, но и все полукольцо их объявшее кремлевский холм с северо-востока, тоже подворьем называют — Иноземным. В старые времена предлагалось говорить «Чужестранная слобода» или «Пришлецов конец», но первое не устраивало бояр, второе — самих послов

Хозяйство у гостей немалое. Общим счетом в посольствах проживало две с половиной тысячи человек.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27