Современная электронная библиотека ModernLib.Ru

Три дня без чародея

ModernLib.Ru / Фэнтези / Мерцалов Игорь / Три дня без чародея - Чтение (стр. 27)
Автор: Мерцалов Игорь
Жанр: Фэнтези

 

 


— Расскажи, как это случилось, — потребовал князь.

— А по милости чародея Наума это случилось, — ответил Буян. — Ну а также, конечно, по собственному несовершенству. Как дело-то было? Ватажничал я, ну и попался десять лет назад. Кара меня ждала суровая, а Наум предложил меня в собаку превратить. Поживу, мол, в шкуре честного зверя, в стороне от соблазнов человеческих, и поумнею, исправлюсь. Ну, не буду тут подробно все рассказывать… В общем, благодарен я Науму. Ничего не скажешь — изменился, сам вижу, другим человеком стал. Может, и правда лучшим… не мне судить. А сегодня вот срок мой вышел, и снова я человеком сделался.

— Чем подтвердишь свои слова? — спросил князь.

— А разве некому здесь подтвердить? — удивился Буян.

Верховный обрядник Полепа подошел к нему, присмотрелся и кивнул:

— Действительно, припоминаю этого человека. Мне предстояло судить его, и у меня Наум испросил разрешения на этот опыт. Правду говорит он, княже.

— Не понимаю, какое отношение он имеет к нашим делам, — подал голос Бурезов.

— Прямое, — сказал Упрям. — Буян, будь так добр, скажи, с кем ты ватажничал?

— Так с Хапой, — ответил тот, — Большой ватажник был — Хапа по прозвищу Цепкий.

Бурезов пошатнулся, но снова овладел собой.

— Узнаешь ли ты этого человека, Буян? — вперед князя спросил ученик чародея, указывая на Бурезова.

Не по чину ему было вести допрос, но Велислав возражать не стал.

— Как не узнать. Знатный торговец был. Мы от него в Булгарию ходили, к султану Баклу, а потом в Дикое Поле, к нему же. Много товара возили дивного.

— Навет! — каркнул Бурезов, до побеления костяшек стискивая посох.

— Обижаешь, мил человек, — степенно отозвался Буян. — Зачем неправду говоришь? Или, скажешь, не тебя я видел в корчме «Заулок»? На Иноземном подворье? В лесу зачарованном, откуда еле вырвался, да в становище навей? Не ты на меня оборотня науськивал? Что молчишь, совестно ото лжи? — Эх, жаль, я тебя не сразу признал, а как припомнил — не ведал, что задумал ты, вражина. Не то бы еще у корчмы тяпнул за… — смутившись обилием вокруг уважаемых людей, он закончил явно иначе, чем собирался: -…за ногу.

— Навет! Его подговорили! Пообещали вернуть облик человеческий — он и согласился на поклеп…

— Обижаешь! Я за свои слова перед лицом богов отвечать готов.

— Согласен ли ты, Буян, коли не встретишь веры своим словам, на божий суд? — спросил князь.

— Без сомнений, — ответил бывший волкодав, гордо поднимая голову, и вдруг во всем его облике проявилось что-то от спокойного и справедливого могущества этой благородной породы.

— Он сам сказал, что был зачарован, — попытался еще опровергнуть показания Бурезов. — Двойные чары…

Князь кивнул:

— Я предполагал, что нечто подобное может потребоваться. Никакие чары не спасут лжеца от гнева справедливых богов, но на всякий случай я загодя связался с Ладогой, и при необходимости сюда прибудет тайной тропой еще один чародей. Теперь, после победы над Баклу-беем, многие Старцы из Совета освободились для других дел. Я не знаю его имени. Совет пообещал, во избежание подлога, выбрать посланца по жребию. Вместе с волхвами он проверит, не зачарован ли человек, рекомый Буяном, и может ли он быть допущен к божьему суду. Тот же чародей проверит, через чьи руки проходили золотые монеты, представленные суду ковалем Твердятой. А мы пока еще кое-что проверим. Князь хлопнул в ладоши, на пороге святилища появились двое дружинников.

— Передайте страже мое повеление: пусть немедленно приведут сюда содержателя корчмы «Заулок» и заодно расспросят всех людей, которые были в корчме позавчера и могли видеть, кто встречался с орком.

Дружинники исчезли. Бурезов проводил их долгим взором, после чего, не говоря ни слова, отошел к стене напротив идолов и тяжело опустился на лавочку для стариков. Безумный взор его метнулся к ликам богов и погас. Здесь, в святилище, использовать магию посмел бы только самоубийца.

— Что теперь скажешь нам, Бурезов? — спросил его Велислав.

— А нужно ли теперь что-то говорить? — ответил тот вопросом на вопрос. — Лучше вы мне скажите… Насколько я знаю, такие чары, какие испытал на себе Буян, может снять лишь маг, их наложивший. Означает ли это…

— Означает! — не утерпел Упрям, у которого перед глазами плыло от пьянящего чувства победы. Сладок ее вкус… — Означает! Сегодня, за час до полудня, Наум вернулся! Он здесь, в Дивном. В башне! Он еще слаб после путешествия, но он вернулся — и тебе больше никогда не добраться до него, слышишь, ты…

— Не надо, Упрям, — тихо-тихо остановила его Василиса.

И Упрям остановился. Проглотил гнев и восторг. Не стал оплевывать поверженного врага. А просто прислонился к стене и понял, что вот-вот упадет. Может, и упал бы, не поддержи его Болеслав с одной стороны и княжна с другой. Победитель и побежденный смотрели друг на друга через святилище и не находили больше слов.

Но у князя еще был вопрос. Он подошел вплотную к Бурезову и проговорил:

— Одно ты должен сказать прямо сейчас. Я желаю знать, что же все-таки двигало тобой. Ты говорил о логике — так в чем она? К чему ты стремился?

Бурезов внимательно посмотрел ему в глаза.

— Я-то? — переспросил он. — Наума свалить хотел и спокойно наживаться на Дивнинской ярмарке.

— Где же твоя логика?

— А нет логики. Есть, говоря другим ромейским словом, гений. Мой гений… Баклу-бей был вначале для меня случайным покупателем. Честолюбивый султанчик. Я начал играть с ним и вскоре обнаружил… одну забавную вещь. Понимаешь, князь, все люди в мире чего-то хотят. Я — власти над умами. Хапа Цепкий — наживы и жизни вольной. Баклу-бей — славы. Орки — Угорье. Бургунды — Готию. Венды — хоть чего-нибудь, лишь бы подешевле. Непряд — хоть чего-нибудь, лишь бы побольше… Все ромейские царства — ослабления, а лучше всего разорения Словени. Ты, думаю, поймешь меня, князь. Это и есть настоящая власть, когда ты ничего не делаешь, а только подталкиваешь людей к мысли, что желания исполнимы. И подсказываешь им, какие желания как исполнить. Султанчик Баклу купил заговоренные мечи, которые Хапа приобрел для него в глухом местечке в верховьях Дона. Потом я подумал, что вести торг через глушь, по старинке, неудобно, и решил подложить свинью дивнинскому Надзорному. И понеслось, и понеслось… — Он горько рассмеялся. — Истинная власть… Хочешь, князь, я скажу тебе, что это такое? — внезапно подался он вперед. — Истинная власть — это кабала! Двенадцать лет кабалы в рабстве у логики, когда все крутится само по себе. Власть — это когда ты бросаешь один камешек с вершины горы и смотришь на обвал. Власть — это когда ты гонишь баранов и громко смеешься, чтобы не думать о том, что сам вынужден идти вместе с баранами по бараньей дороге. Вот что такое истинная власть… Но, согласись, внушительный замысел получился.

— Не соглашусь, — покачал головой Велислав, — Внушительная подлость получилась — это да.

— Ты слеп, князь! — пренебрежительно бросил Бурезов. — Ты не в состоянии даже помыслить о конечной цели моей, а берешься судить о нескольких шагах долгого пути.

— Подлость одинакова во всем продолжении пути, — в тон ему ответил Велислав. — Ты предал всех своих союзников и продолжал бы поступать так и дальше, пока не воцарился в Тверди.

— Слепец! — воскликнул чародей, и на сей раз в усмешке его скользнула горечь. — Что такое твоя Твердь, когда передо мной открывался весь мир? Да, я бы воцарился. Но не в твоей глуши, на границе с дикарями и варварами, а в самой Ладоге!

— Безумие, — отрезал князь. — Чародеи не стоят у власти.

— Конечно, — кивнул Бурезов. — Престол не так надежен, как кажется. Мне хватило бы уютного места у его подножия, а державу я доверил бы другому человеку. Например, Непряду. Что ты так смотришь на меня, многомудрый князь? Знаю, что хочешь сказать: совсем ополоумел Бурезов, жалкого пьянчугу в Ладогу наметил! Ха-ха… Забыл, кем правишь, княже: славяне любят чудесные превращения. Явись пьянчужка Непряд, с моей, разумеется, помощью, нежданным избавителем Словени от напастей — и примет его народ. Как не принять, коли полегли бы на полях сражений и ты, и Владислав Ладожский, и князь Поспатеньки… И почивал бы Непряд во славе, попивая меды сладкие, а я бы из-за спины его вел Словень тяжелой поступью по миру.

На лице Велислава застыло смешанное выражение ужаса и брезгливости. Он не прерывал безумца, однако Бурезов говорил, все более горячась, словно радовался впервые за долгие годы открыто высказаться:

— Ах, князь, кабы на миг вообразил ты, какую великую будущность уготовил я Словени! Всю мощь ее выявить желал… Какая еще держава сумеет править миром? Ромеи замкнулись в себе, Вязань, повторяя путь их Империи, загнивает в самодовольстве. Страны Запада мелки в своем презрении к окружающим — им надо, чтобы все были похожи на них. Страны Востока мудрее, признавая за народами право на своеобразие, но и они считают всех прочих недочеловеками, и обмануть иноверца у них почитается не грехом, а добродетелью! А скороспелые исполины вроде Огневой Орды только и годятся, чтоб всех взбаламутить и упокоиться в пыльных летописях под именем зачинателей войн! И только Словень, дивным образом сочетающая в себе все противоречия мира, способна править им! Под присмотром ока зоркого, направляемая твердой рукой…

Невольно побледневший от этой речи князь изрек, нагнувшись к Бурезову:

— Безумец! Ты называл меня слепым, а того не видел, что все твои замыслы обречены. Величие Словени в том, что не стремится она подмять под себя другие народы. И вовеки пребудет сила ее, ибо никогда не возжелают славяне покорения мира. Потому что славяне, — это правда, — способны на самые великие свершения, но лишь в том случае, если веруют! Уверовать же в твои бредни, к счастью, невозможно…

— Ты так думаешь? — недобро усмехнулся Бурезов. — У меня бы нашлись средства изменить этот недостаток славян. Взгляни на себя. Если бы не болтливость Баклу-бея, ты до сих пор верил бы в то, что я тебе подсказал. Если бы не Баклу… если бы не орк, если бы не княжна… А главное, если бы не этот мальчишка, которого я просто не брал в расчет… Scrupulosus![2]

Уже не споря, лишь покачав головой, Велислав сурово отчеканил:

— Ты останешься в подвале святилища, в кандалах, до тех пор, пока чародеи не доставят тебя в Ладогу для суда. Стража! Сковать этого человека.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

За столом ужинали трое: Упрям, Нещур и Буян. Они сидели в спальне Наума, предоставив столовую оставшемуся на всякий случай десятку ласовичей. Ошуйник Болеслав не стал полностью снимать охранение: Бурезов сказал, что после ночного боя нечисти у него в услужении не осталось, но никто ему, ясное дело, на слово верить не собирался.

Буян за столом еще чувствовал себя неловко. Время от времени ему приходило на ум, что он смотрит на бывшего хозяина с собачьим обожанием, и тогда он хмурился, морщил лоб, кривил губы и вообще старался показать свою обособленность. Но потом расслаблялся, и лицо его становилось обычным лицом доброго человека, склонного к молчаливым размышлениям.

С трудом верилось, что это тот самый пес, который еще недавно ругательски ругал Упряма, и Наума, а также все светлое и доброе, что есть на свете, включая саму мысль кого-то перевоспитывать. Собственно, Упрям, памятуя некоторые высказывания пса, сто раз бы усомнился, прежде чем вернуть ему человеческий облик. А вот учитель ни минуты не колебался. И как только прозрел в ядовито злословящем волкодаве этого степенного мужчину? Но на то он и Наум, учитель. Знает: когда, кого и в кого превращать.

Светорад после ран, а Наум — после действительно оказавшегося очень трудным прохождения через врата были еще слишком слабы. Оба, утопая в подушках, сидели, привалившись спинами к стене, на постели и прихлебывали бульончик.

За окном сгущались сумерки.

— Так, значит, то не василиски были? — не отставал Упрям. — Значит, зря я им дули казал?

— Не зря. Штуковины эти не василиски, они даже не живые — ну, может, самую малость. Однако опасаться их все равно следовало. Приютивший меня человек старательно прятал меня от людей с такими штуками, — пояснил Наум.

— А вот…

— А вот ты, кажется, так и не вручил меч князю?

Упрям хлопнул себя по лбу:

— Забыл! Ну до того ли было? А вообще, оно и к лучшему. Его все-таки Твердята делал, я завтра ему верну меч, пусть он дарит. А вот скажи, учитель, как там…

Светорад булькнул бульоном, вроде бы хихикнув, а Нещур сурово сказал:

— Дай отдохнуть человеку!

— Верно, — согласился Наум. — Тем более, в конечном счете, ты узнаешь все, что тебе любопытно. Но сначала я должен узнать у тебя все, что мне нужно. Я уже кое-что ведаю о нынешней ярмарке, обо всех этих «пустячках» и «безделушках», и очень они мне не нравятся. Завтра же займусь ими вплотную.

— Что ты, учитель, завтра ты еще будешь отдыхать!

— К сожалению, времени для этого нет и не предвидится

— Почему же, учитель? Ведь все самое страшное позади. Бурезов схвачен и во всем сознался, ход войны переломлен. Работы еще, конечно, много предстоит, но главное уже сделано!

— Ох, и наивный ты у меня… — усмехнулся Наум. — Неужто впрямь думаешь, будто Бурезов нам все рассказал? А подумай — зачем бы? Чтобы нам легче жилось? Вот уж что его меньше всего заботит, так это наше удобство. Нет, Упрям, как раз о самом главном преступник умолчал. Сказанное им в святилище — не признанием было, только средством глаза ваши отвести. Или ты тоже поверил, что Бурезов на одну только войну рассчитывал?

— Как не поверить, если он такие надежды возлагал на битву в Угорье? — пожал плечами Упрям. — Ведь ясно как день: кабы не подоспели мы на летающих ладьях, многие князья и чародеи славянские непременно погибли бы.

— Да, конечно, — кивнул Наум. — Однако Бурезов отлично знает, что бог войны изменчив и непредсказуем, а в огне раздуваемых им пожаров народный дух закаляется, но не меняется. Конечной же целью Бурезова было то, о чем он не сказал, но, судя по вашим с Нещуром словам, проговорился под конец. Изменить сознание людей, внушить им свою безумную веру…

— Разве можно хоть на миг допустить, что у него и впрямь был способ сделать это? — осторожно спросил Светорад.

— К сожалению, да. И самое страшное — этот способ сработает независимо от того, будет Бурезов рядом или нет, — объявил Наум.

— Ярмарка? — спросил Упрям.

Учитель внимательно посмотрел ему в глаза:

Наобум спросил или действительно что-то подозреваешь?

— Да скорее наобум, — сознался парень.

— Однако мыслишь верно. Вы с Нещуром хорошо поработали на Смотре, но вам не хватило опыта, да и коварство Бурезова было слишком изощренным. Только в удивительном мире необязательного будущего мне удалось отыскать некоторые ответы.

Все ждали продолжения, но чародей, убедившись, что завладел вниманием слушателей, сперва приложился к своему вареву, а потом обвел их долгим взором:

— Бурезов отнюдь не случайно столько сил и средств потратил на подготовку этой ярмарки. Он не мог быть совершенно уверен, что Совет Старцев не вышлет своего человека ему в помощь — и в этом случае все должно было пройти без сучка без задоринки. Подбор товаров он осуществил как очень глубокое, тщательно продуманное заклинание. Соединясь вместе, все эти невинные «безделушки» и «пустячки» должны образовать своего рода ауру потребительства, эпидемию вещизма, которая меньше чем за год до неузнаваемости изменила бы население Дивного. Позже я объясню подробно, что означают эти слова, а пока просто поверьте: самые коварные демоны Исподнего мира не смогли бы измыслить более верное средство к уничтожению славянского духа. Все эти сотовые «клушки» и очки-духовиды, роскошные самобранки и даже «предметы оргиастического культа», которые Израэль Рев конечно же никуда с собой не повезет, должны, по мысли Бурезова, распространиться по Словени, обратив ее великие силы, о которых так страстно вещал он нынче в святилище, к целям самым низменным и недостойным.

— Но как, учитель? Разве не прав был князь, когда сказал, что славяне никогда не пойдут покорять другие народы — в том и сила их… Разве это не правда? Прости, учитель, в это я не могу поверить.

— Князь умен, — кивнул Наум. — И он прав: сегодня славяне не станут никого воевать. А вот если в будущее посмотреть…

— Хотя бы и в необязательное? — догадался Нещур.

— Да. Как иная хворь, вовремя не излеченная, оставляет память о себе на всю жизнь, так и поветрие вещизма не проходит бесследно. Что такое «безделушки» Бурезова? Такие славные пустячки — сплошное удобство… которое скоро станет для всех обязательным. Без разбора: надо, не надо — а каждый хочет того же, что у всех есть. И метится общее для всех счастье. Такие оспины в душах оставляет вещизм.

— Вещизм? Дикое какое-то словечко, — проворчал Светорад. — Вроде бы понятное, славянское, но не наше. И что же дальше?

— Дальше проще некуда, — вздохнул Наум. — Достаточно уверовать каждому, что благо — это то, что хорошо для него, и нет такого преступления, которого не совершил бы человек во имя всеобщего блага. Думать уже не надо, ибо все давно кажется ясным и простым. Возражений можно не слушать, потому что всякий, кто спорит с твоим благом — либо желает зла, либо не понимает своего счастья. Можно самозабвенно верить в собственную святость и жертвенность. И убеждать спорщиков огнем и мечом… Всеобщее благо легко умещается на конце копья.

— А при том правителе, которого хотел Бурезов посадить в Ладоге, все случилось бы еще быстрее и проще, — заметил Светорад. — Вот когда мощь славян обернулась бы неукротимым бешенством.

— И все из-за нескольких проданных на ярмарке вещиц? — спросил Упрям.

— Все начинается с чего-то, — пожал плечами его учитель.

Нещур закивал, припомнив:

— Не случайно Бурезов обмолвился о камушке, брошенном с вершины торы.

— Вот именно. Поэтому настоящая работа ждет впереди, — несколько утомившись речью, вздохнул Наум. — Но прежде я желаю услышать подробный рассказ о твоих приключениях. Упрям. Приютивший меня человек и сам был до некоторой степени чародеем, он порой мог показать мне тебя, но слишком многого я не видел. Что это за паренек тут крутился? Шустрый такой, даже подозрительный.

Буян фыркнул, но промолчал.

— Я все расскажу, учитель, честное слово, но… только один вопрос, ладно? А то ведь помру от любопытства. Один коротенький вопрос.

— Задавай, — вздохнул Наум.

Упрям сосредоточился, подбирая нужные слова, и спросил:

— Как там… в целом?

Несколько мгновений царила тишина, а потом покой взорвался от хохота. Даже очень слабый Светорад смеялся, хватаясь за повязки.

— Ну ты даешь!.. — протянул Наум. — Вопрос короткий, ничего не скажешь. Попробую ответить так же: недурно. Не так страшно, как могло бы быть… Любопытно, но суматошно.

Упрям вздохнул:

— Каков вопрос — таков ответ. Хорошо, теперь я готов рассказывать, учитель. Только вот посуду уберу…

— А мыть ее опять дружинникам доверишь? — послышалось из угла.

— Пикуля! — обрадовался Упрям. — Молодец, что зашел. Садись к столу.

Домовой в кои-то веки выглядел довольным. Хотя нет — что-то его все же беспокоило.

— Некогда мне, — ответил он. — Спасибо, конечно, но я в другой раз. Ты бы это… вышел, что ли. А то там девка твоя…

— Она не моя девка. А что она? Опять в дом ломится?

— Не… помирает вроде.

— Как?! — поразился Упрям, невольно вскакивая с места.

— Как… — буркнул домовой. — Любопытствуешь — выдь да посмотри, чего у меня-то спрашивать? Я и сам хотел бы знать, как она это делать собралась.

— Ну, так я выйду? — наполовину утвердительно спросил Упрям у трёх мудрых старцев

Ответа, конечно, не получил. Никто из присутствующих, даже Нещур, не знал всего, и поводов для возражений не нашел бы даже при желании. Только сам куляший заметил:

— Нет, если хочешь знать, что я обо всем этом думаю, так дурит тебя твоя девка. Разжалобить хочет — и в дом навечно напроситься.

— Она не…

— Но, сказать по правде, я таких чумичек допрежь не видывал. С нее станется.

— Ну, так я выйду, — уже без тени вопроса сказал Упрям и направился вниз.

Домовой задержался. Поклонился Науму и поприветствовал:

— С возвращением, чародей. Хорошо, что вернулся. Я соскучился по тебе.

— Я тоже рад тебя видеть, друг суседушко.

— Я потом, попозже загляну, — начал было растворяться домовой.

Однако Наум удержал его:

— Нет, Пикуля, останься. Тут все свои. Садись к столу да поведай, пожалуй, что это за девку тут Упрям завел, покуда меня не было.

— Да она не то чтобы его девка… — начал Пикуля, присаживаясь.


* * *

Судьбы духов различны. По сути своей бессмертные, они могут в конце существования на земле зачахнуть, могут быть изгнаны, могут сами перейти в иной мир — на небеса или под землю. Однако понятие смерти применяется к ним лишь условно, а сами они подобные слова в отношении друг друга не употребляют вовсе. «Ушел» — и все тут. В особых случаях — «сгинул». Но «помереть»…

Если есть хоть малейшая возможность того, что духи могут умирать, да еще без видимых причин, многоопытный куляший, разумеется, просто обязан проявить беспокойство.

Крапива сидела на земле, на краю своих зарослей, по-прежнему густых и сильных. Чуть поддернутая рубашка ненароком обнажила стройную ногу до колена. Упрям приблизился к ней и взял в руку ее холодные тонкие пальцы, тотчас ответившие на пожатие.

— Упрямушка… — прошептала она слабым голосом.

Вроде бы ничего не изменилось в ее внешности, однако выглядела она и впрямь не ахти. Всегдашняя бледность имела явный болезненный оттенок, вокруг глаз обозначились круги, а в самом взоре угнездилась тоска.

— Крапива, что это ты тут?

— Умираю я, Упрямушка, милый.

— Брось. Ты дух, а духи не умирают.

— Да? — удивилась она и пожала плечами. — Надо же… ну и ладно. Я завидовать не стану. Ведь не любишь ты меня, а без тебя мне и жизнь не мила.

— Послушай, мы же вроде бы договорились не поминать об этом… пока ты не подрастешь.

— Жестокий ты, Упрямушка. Не подрасти уж мне никогда. А могла бы — и зимой, и летом зеленеть, цвести, колоситься… все могла бы, много силы ты в меня вселил. А теперь вот забрал. Но я не жалею, совсем — раз нужно тебе было Наума вернуть, значит, так тому и быть. Что для тебя хорошо, то и мне по сердцу…

— Крапива, я понял. Ты просто истощена. Я виноват, что сам тебя не предупредил… После того как ты отдала мне силу для открытия врат, такая слабость естественна. У меня недавно так было — дрались с навями в лесочке неподалеку, так я весь исчерпался, аж голова кружилась, представляешь? А ведь я человек, у меня еще телесная сила есть. А ты — дух. Но в самой траве силы остались. Тебе надо только отдохнуть — и сможешь черпать их…

— Не смогу, хороший мой. Трава-то, приглядись — уже пожухла местами.

Упрям присмотрелся. И к ужасу своему убедился, что девушка-дух права: стебли только на первый взгляд казались свежими и бодрыми. В налетевшем порыве ветерка они зашуршали сухо и скорбно. Края зубчатых листьев охватила желтизна.

— Сохну, помираю, — вздохнула Крапива. — Спасибо, что пришел. Хотела попрощаться, повидать тебя напоследок.

— Постой-постой, да ведь такого быть не может. Ты ведь отделяешься от своей вещественной сущности, как и всякий дух. Не могла ты напряжением траву погубить. Тут что-то не так! Неужели напряжение было… слишком сильным? Это что-то новое!

— Сладко-то как слушать тебя, милый. Вот и похвалил меня — ах как славно! Ты побудь со мной — так я совсем счастливой отойду…

— Ну нет! — воскликнул Упрям. — Не бывать тому! Благодаря тебе и Наума спасли, и всех славян от позора избавили!

— Правда, что ли? — От удивления в голосе Крапивы даже возникла прежняя звонкость, но тотчас она совсем слабо произнесла: — Это все неважно.

— Очень важно, очень, ты просто не понимаешь. Ты… молодая еще слишком, можно сказать, маленькая совсем, чтоб такие вещи понимать. Поверь, после всего просто свинством будет дать тебе помереть.

Он вынул поясной нож, с каким любой славян каждодневно ходит, и прежде чем Крапива успела что-то сообразить, полоснул себя по запястью. Тугая струя крови хлынула на землю, питавшую корни травы. Щедро полоснул…

— На море-океане, на острове Буяне камень Алатырь лежит, Древо сторожит, — торопливо заговорил Упрям. — А под камнем тем ручей журчит. В ручье вода — что в жилах руда, живая вода, приди сюда…

— Ты что творишь? — взвизгнула Крапива, без следа былой слабости вскакивая на ноги.

А Упрям продолжал творить заклинание, отмечая, как упруго выпрямились крапивные стебли. Подействовало! Вроде даже желтизна стала отступать, но этого он утверждать уже не мог — перед глазами все поплыло, и язык стал заплетаться от нахлынувшей боли. Слишком поздно он сообразил, что перестарался и рассек руку до самой кости. Ноги подогнулись…

И тогда Крапива подхватила его, с неожиданной силой поддержала, укладывая на землю. Брезгливо отбросила нож, взахлеб ругая Упряма дураком, ослом и бессердечным тупицей. Схватила и крепко сжала его руку выше и ниже пореза, не замечая, что кровь пятнает па ней рубаху.

Несколько долгих мгновений ничего не происходило, а потом мощный толчок теплой, нежной, живящей силы наполнил Упряма небывалым ощущением. Он словно воспарил над землей, а рука, зажатая в тисках белых девичьих пальцев, задрожала странной, колючей какой-то дрожью. Голова прояснилась, и ученик чародея увидел, как мягкое зеленоватое сияние, окутавшее кисть, на глазах заживляет порез. Через несколько ударов сердца на том месте не осталось даже шрама — только тонкая полоска на коже.

Крапива, молчавшая во время лечения, не отпустила, а отбросила исцеленную руку и опять обрушилась:

— Ничего другого придумать не мог? Да у меня чуть сердце не разорвалось — ты же мне все-таки не совсем посторонний… Ну, думать же надо! Ох, — прижала она ладонь к груди. — Чуть в могилу не свел, дубина бездушная… Нельзя же так пугать! Уйди ты к лешему с глаз моих, видеть тебя не могу, урод бесчувственный!

— Не переживай так, Крапива, — сказал Упрям, вставая. Его снова немного пошатывало, но уже не от боли — скорее от того, что тело не знало, куда девать влитую в него силу. — Зато я тебе помог…

— Больно надо было! — вскинулась Крапива, и ученик чародея увидел слезы у нее на глазах. — Да не помирала я нисколько — жалобила тебя! В доме жить хотела, как вы с Наумом, как домовой… Вот и… Да уйди же ты, сил нет на тебя смотреть!

— Ну, как раз сила у тебя теперь есть, — ответил ей Упрям.

Поднял с земли нож, вложил в ножны. Оглянулся на Крапиву: она стояла к нему спиной и старалась не показать, как вздрагивают плечи. Упрям чувствовал себя дурак дураком. Нахально, по-детски обманутым. И все же почему-то не обиженным.

В магии крови заключена великая мощь. Несмотря на признание девушки-духа, ему не казалось, что он потратил ее зря. Хотя бы потому, что благодаря ней они с Крапивой, полностью растратившие свои запасы силы, восстановили их. Нет, не только поэтому… Он не знал почему.

— Ладно, пойду, — сказал Упрям. — Спасибо тебе, Крапива. Пока!

Он повернулся и пошел к башне.

— Упрям! — окликнула его девушка-дух.

— Что?

— Ты… прости меня, — помявшись, сказала она, стоя к нему вполоборота, по пояс скрытая травой — своей вещественной сущностью, — Прости за обман…

— Я не сержусь, — улыбнулся Упрям. — Правда-правда. Все хорошо! Теперь — все хорошо…

Примечания

1

До крайних пределов; самый лучший, непревзойденный (лат.).

2

Букв.: мелкий камушек в сандалии (отсюда — скрупулезный) (лат.).


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27